— Думаю, поцелуи разрешены даже здесь — предположил он, наклоняясь.

Джемма покачала головой. Мокрой она предстала совсем иной: новой, таинственной, незнакомой.

— Не прикасаться, — предупредила она, и на ее губах вновь появилась лукавая усмешка.

Но стоило лишь протянуть руку, и пальцы коснулись бы мягкой округлости груди.

Сердце Элайджи билось гулко, но сильно и ровно, уверенно отбивая могучий ритм жизни.

Кто придумал, что правила незыблемы?

— У тебя появились фантазии, которых не было раньше, когда мы были женаты, — удивленно заметила Джемма.

— Мы и сейчас женаты, — хрипло возразил Элайджа.

— Не притворяйся, что не понимаешь, о чем я. Тогда мы встречались… — Она взмахнула руками, и брызги осыпали грудь, словно поцелуи, о которых он мечтал.

— Исключительно под одеялом, — с сожалением продолжил Элайджа. — Видишь ли, в те дни я был еще очень, очень молодым и, естественно, очень глупым. А еще очень испуганным.

Признание удивило Джемму.

Ах, до чего же мучительно стоять перед прекрасной, желанной женщиной и скромно держать руки по швам! Мужественная плоть отказывалась подчиняться команде и стремилась вперед — ближе, как можно ближе.

— Тебе кто-нибудь рассказывал, как и где умер мой отец?

Он ненавидел сочувствие посторонних, но мечтал о сострадании единственной на свете, словно тепло ее души могло растопить лед и согреть сердце.

— Говорили, что в этот момент он развлекал неких дам, — тщательно подбирая слова, ответила Джемма.

— Во «Дворце Саломеи», — уточнил Элайджа. — Нам удалось скрыть от всеобщего внимания некоторые детали.

— Я слышала, он был с двумя женщинами.

— Суть скандала даже не в женщинах. — Элайджа твердо решил открыть всю неприглядную правду.

Джемма удивленно замерла.

— Неужели мужчина?

— Нет. Дело в том, что отец был… — Слова отказывались повиноваться. — Был привязан к кровати. Его вкусы отличались пикантностью.

— А!

— Мне потребовалось немало времени, чтобы осознать: между унылой, традиционной интерпретацией вечного действа и его крайними формами существует колоссальное разнообразие промежуточных стадий. Совсем не обязательно подвергаться истязаниям.

Джемма рассмеялась искренне, звонко, притягательно.

— Прости, — наконец произнесла она, немного отдышавшись. — Но сама мысль о том, что кому-нибудь придет в голову учинить над тобой насилие, абсурдна. Ты такой… величественный. Настоящий герцог. Даже сейчас, когда стоишь в воде голым. — Она воздела руки, словно изображая корону.

Элайджа посмотрел на собственное тело.

— Я просто мужчина. Не больше и не меньше.

— Ничего подобного. — Джемма с улыбкой покачала головой. — Секрет в том, как ты стоишь — словно на собственной земле. В манере поворачивать голову, смотреть на всех сверху вниз, гордо поднимать подбородок. Благородство, сила и власть сквозят в каждом жесте, в каждом движении.

— А в целом, должно быть, создается впечатление скованности. Это ты хочешь сказать? Что ж, наверное, мне суждено на всю жизнь сохранить проклятую аристократическую чопорность. Меняться уже слишком поздно.

— Думаю, не стоит пытаться привязать тебя к кровати тесемками от корсета, — сделала вывод Джемма.

Элайджа не сразу осознал, что она снова смеется. Над ним. Руки сами поднялись, чтобы схватить ее и увлечь на свою половину бассейна.

— Значит, я нелеп и смешон? — грустно уточнил, он спустя мгновение.

— Нет, что ты! Просто мне всегда казалось, что может быть забавно…

— Неужели? — Он посмотрел ей в глаза, словно не веря. — Неужели тебе действительно хочется привязать меня к кровати?

Джемма покраснела.

— Нет!

И все же в ее взгляде блеснула тайная, необъяснимая искра, способная превратить самую смелую, самую раскованную близость в чистое наслаждение, освободив от налета вульгарности.

— Наверное, матушке не стоило посвящать меня в столь откровенные подробности.

— И сколько же тебе было лет?

— Точно не помню. Семь или восемь, не больше.

Джемма возмущённо вскинула голову.

— И в этом возрасте она рассказала все, даже не смягчив историю? Безжалостно открыла неприглядную правду?