Сам он никогда прежде не задумывался о вреде, который вольно или невольно причинила мать. Она не только поведала детали смерти отца, но и не сочла нужным скрыть собственное отношение к событию. Перед впечатлительным ребенком предстала вся унизительная правда.

Джемме не составило труда оценить последствия роковой ошибки.

— До чего же несправедливо и жестоко! — воскликнула она. — Как бы недостойно ни вел себя герцог, единственный ребенок должен был сохранить об отце добрую память.

— Скорее всего, она просто не контролировала обиду и гнев.

Наступило недолгое молчание, и Элайдже внезапно показалось, будто детские страхи и сомнения смыло теплой прозрачной водой.

— А кто-нибудь из французов тебя привязывал? — осторожно осведомился он.

Щеки Джеммы снова порозовели.

— Разумеется, нет! Да их и было совсем немного. Ты говоришь так, что можно решить, будто я успела завести целую толпу любовников. А на самом деле их и было-то всего двое.

— Верю. — Элайджа не ожидал, что фантазия внезапно разыграется, но почему-то представил, как связывает запястья любимой шелковой лентой и привязывает к кровати, чтобы своевольная супруга не мешала делать все, что захочется.

Должно быть, смелая картина отразилась в его глазах. Как будто испугавшись, Джемма подняла руки и прикрыла ладонями грудь.

— Нет! — сердито воскликнул Элайджа.

Он устал от запретов и ограничений. Стремясь слиться с Джеммой воедино, он заключил ее в объятия.

— Джемма, — наконец проговорил он, заглянув ей в глаза. Нежно, словно опасаясь прервать ласку, провел ладонью по спине, а потом снова властно обнял. — Если ты решительно отказываешься допустить близость здесь, в бассейне, позволь проводить тебя домой, в спальню.

Она чувствовала себя так, будто пар поднимался не от воды, а от собственного тела. Взгляд мужа удерживал столь же требовательно, как и сильные, властные руки.

— Да, — прошептала она едва слышно. Встреча могла разбить ей сердце, и все же упрямиться, продолжать сопротивление не было сил. Поздно. Слишком поздно.

Она любила этого человека. А он любил честь — больше жизни и, уж конечно, больше собственной жены. Оставалось лишь позволить ему наслаждаться победой.

Однако Элайджа удивил. Бережно провел ладонями по ее спине — теперь уже в обратном направлении — и отстранился. Вода сразу показалась холодной, особенно там, где только что прикасались сильные теплые руки.

— Вчера ты сказала «нет».

Ах, до чего же он красив! Темные глаза, тяжелый взгляд, резко очерченное мужественное лицо.

— Женщина имеет право изменить решение. — Джемма постаралась говорить сдержанно, чтобы не выдать себя и случайно не признаться, что любит супруга больше жизни.

Больше, чем он любит собственную жизнь.

Элайджа улыбнулся нежно и светло, с неотразимой, чисто мужской уверенностью в собственных безграничных возможностях.

Спустя некоторое время

— Сегодня вечером леди Банистер дает благотворительный бал, — сообщила Джемма, входя в кабинет. Казалось, ответ известен заранее, однако…

Элайджа рассеянно поднял голову.

— Что ты сказала? Прости, пожалуйста, не расслышал.

— Ты пишешь? Может, мне лучше зайти попозже?

— Ничего, потом закончу.

Джемма присела на подлокотник кресла, и Элайджа поспешил поставить на лист пресс-папье.

— О! — удивленно воскликнула она. Скорость реакции не осталась без внимания. Ей не то чтобы очень хотелось узнать, что скрывает муж, но…

— Боюсь, должен ненадолго съездить к адвокату. Не уверен, что успею вернуться до вечера.

Джемма поморщилась.

— Как скучно! А нельзя отложить визит?

— К сожалению, нет. Но может быть, вечером удастся сыграть в шахматы.

— В шахматы?

— В постели, — беззаботно уточнил он.

Новость привела Джемму в смятение.

— Решил сыграть последнюю партию нашего матча? Сегодня?

Элайджа посмотрел с поистине герцогским достоинством и самообладанием.

— Думаю, пришла пора избавить Шахматный клуб от мучительных сомнений и выяснить наконец, кто из нас сильнее.