Однако расстояние от библиотеки до спальни наверху казалось непреодолимым.

Нельзя показываться Джемме в таком состоянии.

Элайджа заставил себя двигаться и услышал; как сердито забилось сердце. Тело требовало покоя и стремилось погрузиться во тьму, которая настойчиво подступала со всех сторон.

Медленно, с трудом переставляя ноги, герцог поднялся по лестнице. Вошел в спальню, закрыл за собой дверь и прислонился к косяку. Зрение подводило, и стены почему-то равномерно покачивались.

В голове мелькнуло опасение, что на этот раз проснуться не удастся. Так плохо он чувствовал себя лишь раз, несколько лет назад, когда обморок случился в палате лордов. Волной накатило сожаление, однако Элайджа не позволил себе уступить слабости. К счастью, удалось провести с Джеммой чудесную ночь.

Он оторвался от дверного косяка, сделал шаг, потом еще один. До кровати оставалось всего несколько футов. Стены потемнели и поплыли, как будто прочное дерево внезапно уступило тлению. Сердце споткнулось раз, еще раз, пропустило удар.

Он рванулся вперед. Если суждено умереть сейчас, необходимо встретить конец прилично и достойно, в собственной постели. Чувствуя, что преодолел высокую гору, Элайджа все-таки добрался до края кровати. Выставил руки и позволил себе упасть навзничь.

Потом собрался с силами и медленно перевернулся.

И вот, наконец, когда герцог оказался в постели одетым для официального приема и позволил себе привычно погрузиться в знакомую тьму, явилась мысль об отце. Почти всю сознательную жизнь Элайджа ненавидел его и за вульгарную смерть, и за вульгарную жизнь. Судьба старшего Бомона определила его собственную судьбу.

И все же если бы отец не вел себя столь вызывающе аморально, разве смог бы сам он стать тем человеком, к которому политики приезжают за советом, прежде чем принять жестокое решение?

Вряд ли. Скорее всего, подобно остальным аристократам, он унаследовал бы герцогский титул, регулярно кочевал из поместья в лондонский дом и обратно, выбрал бы герцогиню и мать будущего наследника и прошел отведенный судьбой путь от колыбели до могилы, не задумываясь ни о силе собственных слов, ни о смысле жизни.

Ответ принес умиротворение. Отец умер молодым, и оттого Элайджа постоянно чувствовал, как угрожающе несется время. Он сознавал, что стоит на краю пропасти, и упорно, самоотверженно работал, нередко добиваясь предотвращения несправедливости по отношению к бедным и нуждающимся в помощи.

Он даже успел вернуть Джемму из Парижа и провести рядом с любимой счастливую, восхитительно красивую ночь. А отцу так и не удалось познать настоящую любовь.

Покойный герцог жил в доме, украшенном портретами обезглавленных людей. А ему посчастливилось прожить последний год под одной крышей с Джеммой.

С блаженной улыбкой на губах герцог Бомон погрузился в небытие.

Элайджа страшно удивился собственному пробуждению, однако присутствие жены воспринял как нечто естественное и само собой разумеющееся. Джемма стояла возле кровати, в упор смотрела на него огромными, полными ужаса глазами и, рыдая, без конца повторяла его имя.

— Все в порядке, — успокоил ее герцог, с трудом ворочая языком. — Кажется, я вернулся.

Джемма судорожно сжала его руку.

— Какая же я дура! Я думала, приступы случаются… я совсем забыла. Это оттого, что мы…

— Нет! — поспешил опровергнуть Элайджа. — Дело в том, что утром явился Стиблстич.

Она судорожно перевела дух и с видимым трудом сдержалась, чтобы тут же не начать умолять его покинуть парламент.

— Позволь, я хотя бы приду в себя, — попросил Элайджа. — Сейчас выпью отвар, который Викери уже наверняка приготовил, и немного посплю.

Джемма молча кивнула и выпустила руку. А спустя час герцог Бомон встал с постели почти здоровым: головная боль прошла, и лишь в душе осталась щемящая боль сожаления.

Жену он нашел в библиотеке. Джемма сидела, неподвижно глядя на пустую шахматную доску. Решала задачу в уме? Вряд ли. Элайджа прикоснулся губами к ее душистым волосам.

— Не хочешь немного прогуляться?

Джемма подняла на него полные слез глаза.

— Прости, мне очень жаль, что так случилось, — беспомощно произнес герцог.