— Ничего себе — синаконовый шок, когда все костенеет, — возмутился Пилот. — Вон вы как о своих коллегах заботились, а меня в жертву принесли, гадостью этой заразили, и только для того, чтоб обмануть легче было. Конечно, я не умру, помощь поспеет, но на какие, черт побери, муки вы обрекли незнакомого, непричастного человека, единственное что делавшего, так это исполнявшего свой прямой долг.

Под вечер его немного залихорадило, он понял, что нормальному самочувствию приходит конец, что уже скоро, через минуту, через час или два, придет ломота в суставах, которая сменится неожиданными, пронизывающими болями; в ожидании этих болей он станет двигаться медленно и осторожно, тело его превратится в минное поле, а немного погодя он вообще сляжет, окаменеет и единственное, что ему останется — двигать глазными яблоками и ждать, когда придет помощь. И надеяться, что эта помощь придет вовремя, что спасатели не пренебрегут им ради синакона, индекс потребности в котором, как ни крути, а все-таки девяносто семь…

Мэллар вдруг захохотал странным смехом — донельзя фальшивым, но заразительным. Опять его лицо — дрянное, честно говоря, личико, с мелкими чертами, кисловатой миной и в то же время резкими, просто режущими глазами — словно бы разбухло на пол-Вселенной.

— Ты что? — отшатываясь, слабо крикнул Пилот. — Ты что!

Мэллар резко замолчал, иссякнув, но лица еще долго не отстранял. Затем снова хихикнул и почти любовно сказал:

— Помилуйте, никто ничем вас не заражал. Это был синаконовый шок, я же вам говорил, он с каждым бывает и потом проходит — абсолютно и полностью. Я же вам говорил. Я же вам говорил, дорогой вы мой, что через воздух костяная чума не передается, вы разве не слышали?

— Но…

— Вы разве не поняли? Вы абсолютно и полностью здоровы.

Если бы Мэллар сказал только «абсолютно» или «полностью», Пилот ему вряд ли поверил, старик не располагал к доверию, но он соединил два слова (хорошо, хоть не вставил между ними подлое словцо «поэтому»), и Пилот поверил ему, безоговорочно, абсолютно и полностью.

Черт возьми, я здоров! Меня никто не заражал. Я не буду валяться окостенелый в ожидании помощи, которая то ли придет, то ли не придет, которая то ли поможет, то ли, ведомая ужасающим индексом девяносто семь, примет единственно правильное решение и заберет вместо меня тюки с драгоценным синаконом, а для меня места не хватит, и мне скажут подожди, а на ожидание времени не останется — всего этого не будет, слава тебе. Господи! — а будет только взыскание, будет только конец карьеры, так хорошо начатой, а теперь вот по воле полусумасшедшего старика с его организмом… Да и черт с ней, с карьерой, я молод, выползу.

Пилот с облегчением выдохнул — хрипло и протяжно; его долгий выдох напоминал вой.

На этом, собственно, все. На этом можно было бы поставить точку, поскольку история, которую хотел рассказать автор, закончилась и переходит в следующую, очень для персонажей важную, но трудную для рассказа. Короткая, в сущности, история, по времени растянутая до следующего утра и состоящая всего лишь из долгого разговора, по истечении которого наши герои навсегда покидают плантацию и Баррак, усаживаются на тележку, которая, безбожно скрипя, поднимется вверх и направится к горизонту — для того, чтобы спустя пять тысяч километров осесть в будущем городе, о котором так мечтал безумный старик Мэллар и который он начнет создавать вместе со своим новым другом Пилотом. Назовут город Мэллария, но название просуществует не более пяти стандартных десятилетий — о нем забудут, едва бессмертный и пораженный всеми болячками организм Мэллара наконец сдастся и окончательно откажет своему хозяину, причем Мэллар, похоже, не станет особенно возражать. Дадут городу и другие имена, в том числе официальные, но все они будут неукоснительно отмирать. В конце концов город останется без имени вообще, и звать его будут поэтому точно так же, как назвали планету первооткрыватели — Париж-Сто. Странное название для планеты, особенно если учесть, что к этому земному городу ни один из первооткрывателей не имел никакого отношения; Симон Шернедес был родом из Бессолнечных миров, Хавио И Зю Да, если судить по имени, пришел вообще откуда-то из Русских Сегментов, да и Малькольм Мэлларовцки, прадед Мэллара, к Земле никакого отношения не имел. Но это будут уже третья, четвертая и пятая, и все последующие истории, напрочь потерявшие связь с первой.

Однако о том, как начинался город, все-таки хочется хоть немного поговорить.

Когда старик первый раз сказал Пилоту о Мэлларии и предложил поучаствовать? Сразу же или после очередной лекции о кольце разума (было что-то там такое еще и про кольцо воли, но это был чистый экспромт, из которого Мэллар ничего путного не запомнил)? Кажется, сразу, потому что помнил удивление на лице Пилота в свете сгущающихся сумерек. Тот, как у него водится, сначала не понял, все про костяную чуму говорил, но для Мэллара костяная чума осталась в далеком прошлом, о котором уже нечего говорить — разве о том, как получше установить связь с Метрополией и пригласить ребят назад, когда они выздоровеют.

Говорили оба, иногда вместе, стараясь друг друга перекричать, но всегда побеждал Мэллар. Ночь упала тяжело, как она падает всегда на Париже-Сто — наступила полная темнота, мгновенно стих ветер, отовсюду раздался короткий вздох, и синакон перестал пахнуть. Пришел другой запах — запах ночи, первобытный, чуждый и пронизывающий, чем-то напоминающий ископаемую слоновую кость, которую недавно выставляли на аукцион, — то же сочетание желтизны, гладкости, старины и огромной ценности. Ченджи назвал ее как-то «ночью из слоновой кости». Падение этой ночи отвлекло их от разговора разве что на секунду.

Пилот называл его планы насчет города полным идиотизмом, в чем, несомненно, был прав — «абсолютно и полностью». Мэллар и сам это понимал, но он считал, что раз кольцо разума оказалось разомкнутым и вся жизнь поэтому построена на полном идиотизме, то еще идиотизм-другой ничему не повредит, а даже и окажется органично встроен в общую систему мироздания. Особенно если это красивый идиотизм. Мэллар подозревал, что вся жизнь его построена на таких вот идиотизмах, что одним из них, точнее, двумя одинаковыми были в свое время его решения омолодиться.

Странной, действительно странной была эта ночь из слоновой кости, почему-то оба очень горячились, что-то очень важное каждый для себя защищали. Почему-то очень важно было Мэллару забрать Пилота с собой, хотя тот мало чем мог помочь — чистая доска, парень из расы табуля, причем эта раса табуля грозила так навсегда расой табулей и остаться — что-то очень несерьезное было в Пилоте, он ни с чем не соглашался, но так легко было его убедить в чем угодно, в самой нелепой нелепице из нелепиц! Это была ночь густого вранья и полной, до оголения, откровенности, которые легко и незаметно переходили друг в друга, так что Мэллар не всегда и понимал, где одно, где другое. Он вдруг взял да и выложил ему весь свой план до мельчайших деталей (а Пилот слушал, изредка с горькой издевкой хмыкая). Потом Пилот, очень гордый своим логическим складом ума, да еще к тому же донельзя уязвленный обманом насчет костяной чумы, раздраконил, весь его план, развалил все мельчайшие детали, с таким трудом сведенные в некое целое. Но Мэллар снова собрал все вместе, теперь уже в другую фигуру, подпустив пару деталей, абсолютно и полностью несусветных, на что Пилот тут же и купился, принявшись их высмеивать со всем жаром молодости. Но на этот раз Мэллар был начеку — в полной темноте он состроил язвительнейшую улыбку и повел атаку по всем фронтам. Собственно, из разговора он мало что помнил теперь, сидя впереди на транспортной тележке и почти засыпая от усталости, да это и не важно — Пилот согласился, все бросил и ушел вслед за ним. И это преисполняло душу Мэллара самыми радужными ожиданиями.