Дети не отрываясь смотрели на нее.

— А еще у этой девчонки-врача, — снова заговорила Одри, — жуткий малюсенький ротик. Точь-в-точь как дырка в жопе.

Ленни и Карла засмеялись. Роза сердито уставилась в пол. Ее мать гордилась своей безоглядной честностью, стремлением выразить словами то, о чем другие лишь думали, но боялись сказать вслух. Но на самом деле, считала Роза, никто не разделяет уродливое восприятие мира, присущее ее матери. Не правдивость ее замечаний вызывала смех, но их несправедливость, их странная, необъяснимая жестокость.

— Мама, ты должна поесть, — сказала Карла. — Давай я принесу что-нибудь из кафетерия.

— Нет, — поморщилась Одри. — Я ничего не смогу проглотить.

— Тебе станет легче, если ты поешь, — уговаривала ее Карла. — Иначе ты лишишься сил.

Одри открыла глаза:

— Ты только и думаешь, что о еде.

Карла потупилась.

— Вообще-то, Карла, — произнес Ленни, — я бы, к примеру, не отказался от батончика «Миндальной радости».

Роза укоризненно взглянула на брата:

— Сходи сам за своей «Миндальной радостью».

— Все в порядке, — Карла встала, — я принесу.

— Она сама вызвалась, — пожал плечами Ленни.

— Нельзя же быть таким лентяем, — не унималась Роза.

— Все в порядке, правда, — повторила Карла.

— Ради бога, Роза, не лезь не в свое дело, — положила конец препирательствам их мать.

— Тогда заодно уж принеси и кофе, — приободрился Ленни. — Черный, с двумя кусочками сахара.

Роза поднялась вслед за сестрой:

— Я пойду с тобой.

В лифте они улыбнулись друг другу.

— Как Майк? — спросила Роза.

— Хорошо, — ответила Карла и тут же начала оправдывать мужа, до сих пор не доехавшего до больницы: — Он приедет как только сможет. После обеда у них очень важное профсоюзное собрание. Завтра они объявят о том, кого из кандидатов на выборах в законодательное собрание штата поддерживают.

— Вот как? — вежливо откликнулась Роза. О работе Майка, профсоюзного деятеля, Карла всегда говорила с пиететом жены миссионера, проповедующего слово Божье на Борнео. — А мама, как обычно, неотразима, — помолчав, заметила Роза.

— Ей сейчас очень тяжело.

Роза вздохнула: достижение сестринской близости с Карлой — тяжкий труд. Большинству братьев и сестер — как бы далеки они ни были друг от друга — удавалось сплотиться под знаменем борьбы с родителями, которые «достали». Но Карла отказывалась присоединяться даже к самой мягкой критике в адрес Джоела и Одри. В этой неколебимой дочерней преданности Розе чудился некий трагизм. Супруги Литвиновы были не слишком внимательны к своим детям и менее всего к старшей дочери, поэтому ради рассеянной родительской похвалы Карле приходилось прилагать куда больше усилий, чем остальным. Но, как ни странно, низкий статус в семье лишь побуждал Карлу еще крепче цепляться за эту институцию. Розе сестра напоминала тех людей, кто, проведя четыре одиноких, безрадостных года в колледже, спустя десяток лет становятся председателями клуба выпускников.

Под безжалостными лампами дневного света кафетерий выглядел уныло. Сестры взяли подносы и поплелись вдоль волнистой стойки, разглядывая содержимое пластиковых коробов. Карла застряла у блюда с посеревшими сырными булочками.

— Не стоит их брать, — сказала Роза. — Наверное, они здесь уже неделю лежат.

Искоса поглядывая на сестру, она отметила, что Карла еще больше располнела. Лишние подбородки умножились, и даже походка изменилась: Карла теперь переваливалась на ходу, слегка отклоняя назад спину. Роза обиделась бы, скажи ей кто-то, что она придает чересчур важное значение внешности. Наоборот, физическую красоту она ни в грош не ставила и чувствовала себя неловко, когда ее смазливая наружность вызывала у незнакомцев внезапную и беспочвенную приязнь. Более того, красивые люди представлялись ей чуть ли не участниками какого-то надувательства, от которого сама она изо всех сил старалась откреститься. Однако полнота Карлы была не эстетической проблемой, но этической. Эти объемы свидетельствовали об отвратительной прожорливости, то есть о фундаментальном дефиците самоуважения.

В надежде подать добрый пример Роза переместилась к фруктовому отсеку. Изучив корзинку со сморщенными яблоками и почерневшими бананами, она нехотя выбрала слегка помятый апельсин. Карла уже расплачивалась, в том числе и за сырную булочку. При приближении сестры она поспешно сунула булочку в сумку.

— Ого! — воскликнула Роза, заглянув в битком набитую сумку сестры. — Похоже, ты готова к любым чрезвычайным ситуациям. — Углядев банку с тальком, она спросила: — А зачем ты этоносишь с собой?

Карла покраснела и захлопнула сумку.

— Это… ну, для ног. Когда я долго хожу, на бедрах… с внутренней стороны… появляются потертости.

— А-а. — Роза силилась не показать, насколько она шокирована. — Да, просто кошмар.

Наверху они Обнаружили, что Джоела привезли с обследования и поместили в палату интенсивной терапии. У его постели стояли Одри и Ленни.

— Ты не останешься здесь надолго, милый, — говорила Одри, когда в палату вошли Роза и Карла. — Вечером я позвоню доктору Сассману, и мы перевезем тебя в университетский медцентр.