– А вы?

– Прицепина, не заставляй меня думать, что ты глупее, чем кажешься. – Шеф усмехнулся в седые усы. – Что я, если ты все еще в штате?

– Спасибо, – только и смогла она ответить.

– Спасибо на хлеб не намажешь, Прицепина. Через месяц Долгов летит в Штаты на двухмесячные курсы, будем работать за себя и за Долгова. Ты как, Прицепина, готова впахивать на ниве кардиохирургии? – Он снова тепло, совсем по-отечески улыбнулся.

– Всегда готова, – заверила Алена шефа.

– Отчего-то я ни на секунду не сомневался. Гениальности в тебе, конечно, маловато, зато настырности и работоспособности хоть отбавляй. А этот, который непризнанный гений, так обиделся, что из кардиохирургов быстренько переквалифицировался в психиатры. – Антон Карпович глубоко затянулся сигаретой. – Вот я тебе честно скажу, Прицепина, не позавидую я его пациентам…

…Пророческие слова шефа огненными буквами высветились в мозгу. Пациентам неудавшегося гения Егора Стешко можно только посочувствовать, особенно тем, к которым он испытывает личную неприязнь…

Дядька Федос пришел к ней той же ночью. Ася открыла глаза – а он стоит… Все такой же хмурый, все в той же белой рубахе, только чистой.

– Уйду скоро, – вздохнул он. – К Люське прощаться заходил, так не видит она меня, только плачет. Кто за ней теперь присмотрит, как не я?..

– Мы присмотрим. – Ася села в кровати, сама удивляясь своей смелости. – Мы с мамкой и другие.

– Вы уж присмотрите, – попросил дядька Федос. – Жалко ее, горемычную. Все из-за меня. – Он немного помолчал, а потом посмотрел на Асю блестящими, совсем не пустыми глазами, сказал просительно: – Я ж, Аська, к тебе не за тем пришел.

– А зачем? – спросила она, уже предчувствуя ответ.

– Из-за Алеся, младшенького моего. Заблукал он, я знаю.

– Заблукал?

– В дрыгве. Я к нему хотел, с собой думал забрать.

– Куда?

– Туда, девка, туда. – Пожелтевшим от табака пальцем дядька Федос указал вверх. – А она меня не пущает, Морочь. Меня туда не пущает, а Алеся оттудова. Плохо это, очень плохо.

– А я чем же могу помочь? – От мертвого дядьки Федоса волнами шел холод. Или это не от него, а от приоткрытой двери?

– Можешь! – На рябом лице гостя появилась и тут же исчезла просительная улыбка. – Ты ее попроси, Хранительницу. Она все сделает как надо. Ты только попроси. Плохо ему там, я знаю. Другим тоже плохо, но Алесь же сын…

Хранительница? Вот, значит, кто старуха на самом деле – Хранительница. Хранить – хоронить…

– Что попросить? – Ася покосилась на спящую на соседней кровати маму.

– Нехай с Морочью поговорит. Я готов замест Алеся…

– Дядька Федос…

– Эх, молодая ты, Аська, глупая. Все мы глупые, пока живые. Ты просто попроси, а я подожду. Я могу еще трошки [8] подождать.

– Не знаю. Я дорогу не найду.

– Найдешь. Ты особенная, дорога тебя сама найдет. Попросишь?

– Попрошу! – решилась она. – Только и ты мне помоги.

– Как же я тебе помогу? – усмехнулся ночной гость. – Нет меня больше. Был Федос да весь вышел.

– Как с партизанами связаться, скажешь? – Ася зябко поежилась, обхватила себя руками за голые плечи. – Мне донесение нужно передать очень важное.

– Значит, это ты сбитого летчика нашла? Ждали в отряде донесения. Ох как ждали. – Дядька Федос нахмурился, точно и теперь, будучи уже мертвым, осуждал Асино стремление помочь своим. – Живой хоть летчик-то?

– Живой. – Она кивнула. – Только раненый. На болоте он, у ста… у Хранительницы.

– Так она, выходит, не только мертвых, но и живых приваживает… – Дядька Федос задумчиво подергал себя за ус, а потом сказал: – Ну что с тобой станешь делать?! Слухай! Помнишь, где в лесу до войны Кондрата Лешнева пасека была?

– Помню. – Ася снова кивнула.

– А березу вывороченную помнишь? Ну ту, что в сороковом ураганом повалило прямо на Кондратову хату.