– И березу помню.

– Между корнями той березы – тайник. Так сразу и не увидишь, он дерном привален. Но если знать, что искать… Был он у меня для экстренной связи, когда самому в отряд никак нельзя. Раз в неделю его проверяют, по воскресеньям. У тебя пять дней еще, если успеешь…

– Я успею! – сказала Ася решительно. – Мне очень нужно.

– Ох, егоза, – вздохнул дядька Федос, а потом сказал: – Пойду я, Аська, а ты не забудь просьбу мою. Ты ж с Алесем в школе дружила, пожалей хлопца…

Прежде чем ответить, Ася крепко-крепко зажмурилась, а потом сказала:

– Хорошо, дядя Федос, я попробую.

…В комнате не было никого. От протопленной на ночь печи жаркими волнами разливалось тепло, мама постанывала и бормотала что-то во сне, мерно тикали настенные часы. Привиделось? Так же как тогда, на болоте?..

Утро выдалось зябкое и промозглое, совсем не весеннее, зато под стать сумбуру, творящемуся у Аси в душе. Мама ни о чем не расспрашивала, молча накрывала на стол, лишь изредка испуганно поглядывала на Асю да вздыхала украдкой. Она заговорила только после завтрака, села напротив, положила руки ладонями на стол, посмотрела виновато и просительно одновременно.

– Мам, ты чего?

– Доча, я поговорить. Нужно об этом поговорить, никуда не деться.

– Если про болото, то все равно ничего не расскажу, – сказала Ася решительно, а потом добавила уже ласковее: – Мам, тебе же спокойнее будет.

– Я не про болото. – Мама покачала головой. – Я про этого ирода, про Захара.

– Захара? – Горло снова сдавило холодными пальцами, дышать стало тяжело.

– Я сегодня в Васьковку схожу к бабе Малаше.

– Зачем?

– Баба Малаша травки всякие знает… – Мама покраснела. – Те, что по нашей женской части. Асенька, – она накрыла ее ладонь своей, – а вдруг, не дай Господь, ты забеременеешь? Лучше заранее, пока не поздно.

– Забеременею? – Смысл маминых слов дошел до нее не сразу, а когда дошел, Асю вдруг замутило. – Я не забеременею, – сказала она и заглянула в заплаканные мамины глаза. – Не было ничего. Ясно?

– А как же?.. А одежа твоя?..

– Не было! – с нажимом повторила она. – Не нужно травок.

Она так и не поняла, поверила ей мама или нет, встала из-за стола, вышла во двор. Со стороны Сивого леса на деревню наползал туман, тяжелый, густой – гадючий. Значит, нельзя сегодня на болото, опасно. Надо ждать, когда туман спадет, а ждать мочи никакой нет.

– Опять туман. – Мама вышла следом, зябко поежилась. – Зачастил он что-то в последнее время. Раньше не было такого.

Раньше не умирало в Сивом лесу и на Гадючьем болоте столько народу, не было где развернуться. От мысли этой, равнодушной и отстраненной, по позвоночнику пополз холодок. Ася подхватила стоящие у крыльца пустые ведра.

– Куда?! – Мама поймала ее за руку.

– К колодцу за водой.

– Не ходи. Не нужно тебе пока.

– Почему не нужно? Из-за фашистов или из-за Захара Прицепина?

– Дома побудь, – сказала мама неожиданно решительно. – Пусть утрясется все, забудется.

– Что забудется? Как эти гады дядьку Федоса на глазах у всех расстреляли? Или как Захар меня позорил? – Она вырвала руку. – Не бойся, мама, я уже взрослая. Сама разберусь.

– Взрослая, а дурная еще совсем. Что ж ты лезешь в самое пекло, донька?!

– Я не в пекло, я в туман. – Ася перебросила через плечо коромысло, выбежала со двора.

Колодец стоял в низине, на дно которой стекал и оседал туман. Ася сдернула с крюка ведро, крутанула до блеска отполированный людскими ладонями ворот, прислушалась сначала к громкому бряцанию разматывающейся цепи, а потом к гулкому булькающему звуку. Захотелось вдруг перегнуться через бревенчатый край, заглянуть в колодец. Она бы, наверное, так и сделала, если бы не вибрирующий от злости голос.

– Довольная? – Из тумана, теперь уже совсем густого, непроглядного, выплыла статная женская фигура. – Свела мужика с ума и радуешься!