Целых две недели Эппи не навещала деда с бабкой, и когда на вторую неделю Донал тоже не смог прийти к ним в гости, старикам, конечно же, стало не по себе. Поэтому одним морозным вечером, когда последние солнечные лучи уже угасали на западном краю горизонта, Эндрю Комен появился на кухне графского замка и спросил миссис Брукс. Слуги приняли его дружелюбно, но Эппи среди них не было. Вскоре к сапожнику спустилась экономка, всегда относившаяся к нему с неподдельным уважением. Она не знала, почему Эппи уже так долго не показывалась в городе, но пообещала тут же за ней послать. Сразу отыскать Эппи не удалось, однако миссис Брукс забежала к Доналу сказать ему о приходе сапожника, и тот сразу спустился на кухню.

— Может, мы пока немного пройдёмся, Эндрю? — спросил он. — Если вы, конечно, не очень устали. Уж очень вечер сегодня славный, да и в сумерках разговаривать — приятнее некуда.

Эндрю с радостью согласился. Они обогнули замок с дальней от города стороны и спустились вниз по широким каменным террасам, на каждой из которых был устроен небольшой цветник. По краю нижней террасы были высажены два ряда деревьев, образующих длинную и узкую аллею, огибающую замок и соединяющую две дверцы в его стенах на противоположных сторонах.

Одна из них вела во двор к хозяйственным пристройкам, а другая выходила в сад, расположенный на западном склоне холма. В это время года в саду почти никто не бывал, а в такое время дня тем более. Туда–то Донал и повёл своего друга. Они вышли в кухонную дверь, прошли через конюшню и оттуда спустились к каменному колодцу на уровне второй террасы. Оттуда они спустились ещё ниже и увидели старые клетки, в которых когда–то держали соколов для охоты. Теперь это место совсем обветшало, но пока ещё не было заброшено окончательно. Здесь–то и была одна из дверей, ведущих на аллею, огибающую замок. Гулять по ней было одно удовольствие.

Когда Донал с Эндрю вступили на аллею и неспешно пошли между деревьями, сквозь голые балки по–зимнему безлистных ветвей показался стальной блеск первых звёзд. Старик запрокинул голову, несколько секунд молча смотрел на небо, а потом сказал:

— «Небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук Его вещает твердь» [12] . В молодости я пытался разобраться с астрономией: всё надеялся услышать, что же говорят небеса о Его славе. Хотел понять, что один день говорит другому, взывая к нему через покров ночи. Только не получилось у меня ничего. Учёные–астрономы, конечно, нам много чего чудесного рассказывали, но в сердце своём я всё время чувствовал, что не подвигают меня эти рассказы ближе к Богу, не заставляют думать о Нём больше, чем раньше! Может, кого другого они и сумели приблизить к Творцу, я не знаю, но со мной у них ничего не вышло. Эх, знаете как я из–за этого расстроился? Потому что больше всего на свете хотел достичь Его, войти в Его присутствие, от которого и скрыться–то никуда невозможно. В то время я ещё не знал, что идти надо прямо к Тому, Кто есть образ невидимого Бога. Всё пытался найти Его через философию… Эх, и детская же это была философия! Книжки хорошие читал про естество и природу Бога и всё такое прочее, про то, как Он ненавидит грех. Конечно, правда там кое–какая была, в этом я не сомневаюсь. Но мне–то хотелось, чтобы Бог был великим и оставался со мною рядом, а они всё время выставляли Его маленьким–маленьким и таким далёким, что и не достанешь. Как–то раз ночью я пошёл на берег. Только–только звёзды на небе появились. Посмотрел на них и подумал, что они вовсе не боятся солнца и не радуются, что оно зашло, а наоборот, словно выглядывают посмотреть, что же случилось с их великим Отцом светов. Тут–то у меня всё в голове и прояснилось, как будто слепота с глаз сошла. Поднял я голову — вот они, небеса, какими Бог их сотворил! Удивительные, большие, глубокие, без конца и края, а в них огней видимо–невидимо; и огни те кружатся и мигают, но с места своего не сходят, и ничто не может их загасить, только дыхание уст Его. А небо–то всё дальше и дальше, всё глубже и глубже, а я всё смотрел и смотрел ему вслед; мне даже показалось, что глаза так далеко улетели, что и вернуться больше не смогут. А потом они вдруг упали с высоты прямо вниз, как жаворонок в гнездо, и зацепились за горизонт, где небо и море целовались, как правда и мир из псалма. И не могу вам сказать, как это случилось, а только в том самом месте, где небо встретилось с землёй, душа моя встретилась с небесной душой Господа! И такие там были дивные цвета, и такие лучистые огни, и такая чудная звезда повисла над всей этой красотой! Но не этому радовалось сердце, а чему–то такому, что глубже и выше всего на свете. И в то мгновение я увидел — но не то, что и как небеса говорят о славе Божией. Я просто своими глазами увидел их ликование и услышал их проповедь, и больше мне ничего было не нужно. А что касается астрономии… С ней, видно, придётся подождать до лучшего мира, когда люди не станут больше снашивать свои башмаки, чтобы никому не надо было их чинить! Ибо в чём великая слава Божья, как не в том, что хотя человек увидеть Его не может, Он спускается к нему, прикладывается Своей щекой к его щеке и тихонько говорит: «Ах ты, пичуга Моя родная!»

Пока сапожник говорил, они прошли всю аллею и оказались возле двери, ведущей в сад. Неожиданно она отворилась и сразу же поспешно захлопнулась, однако Донал успел заметить, что за ней стоит девушка. Неужели это Эппи? Он окликнул её по имени и бросился к двери. Эндрю кинулся за ним, и у них обоих сразу же возникло одно и то же страшное подозрение. Донал поднял щеколду и уже готов был распахнуть дверь, но её плотно припёрли с другой стороны, и он услышал, как кто–то пытается протолкнуть гвоздь в отверстие засова. Донал изо всех сил упёрся в неподатливую дверь и силой открыл её. С другой стороны оказался лорд Форг, а неподалёку от него стояла дрожащая Эппи. Донал отвернулся от лорда Форга и, обратившись к Эппи, сказал:

— Эппи, к тебе пришёл дедушка.

Однако сапожник направился прямо к Форгу.

— Вы человек молодой, ваша светлость, — проговорил он, — и, быть может, сочтёте, что негоже старику вмешиваться в ваши дела. Но я вас предупреждаю: если вы не перестанете так вести себя с моей внучкой, я тут же сообщу обо всём вашему отцу лорду Морвену. А ты, Эппи, сейчас же пойдёшь со мной домой.

— Не пойду! — ответила Эппи срывающимся голосом, но было трудно понять, сердится она или боится. — Я девушка свободная, сама себе на хлеб зарабатываю и не позволю, чтобы со мной обращались как с ребёнком!

— Тогда я поговорю с миссис Брукс, — с печальным достоинством сказал Эндрю.

— И заставишь её меня выгнать! — воскликнула Эппи.

Она казалась совсем другой, дерзкой и решительной. Должно быть, ей стало легче от того, что больше не надо было лгать и притворяться. Молодой граф молча стоял рядом.

— Только не думай, дедушка, что я вернусь с тобой домой, — запальчиво продолжала Эппи, — что бы там ни сказала миссис Брукс. У меня есть немного денег. Но ведь здесь меня уже никто в услужение не возьмёт, если вы меня на всю округу ославите. Так я возьму и вообще уеду отсюда!

Лорд Форг шагнул вперёд и с напряжённым спокойствием сказал:

— Признаюсь, мистер Комен, обстоятельства действительно против нас, и выглядит всё это не очень хорошо. Вы действительно обнаружили нас вместе, но, — он попытался усмехнуться, — как говорится, не надо судить о людях по первому впечатлению.

— Однако действовать нам подчас приходится именно по первому впечатлению, — ответил Эндрю. — Не хотелось бы мне судить о вас по тому, что я здесь вижу. Эппи должна пойти со мной домой, а иначе вам обоим придётся несладко.