А на водной глади у самого берега чудовищным поплавком покачивалась отсеченная голова. Из воды торчал лишь затылок. Вокруг колыхались рассыпавшиеся волосы, и ведьмина голова была сейчас подобна голове змееволосой девы из древних языческих легенд, обращавшей врагов в камень.

Голова Велички не погружалась в воду совсем и не всплывала полностью. Голова словно размышляла – утонуть? остаться на плаву?

Голова была обращена лицом вниз, ко дну. Если смотреть из мира людей – вниз. Если смотреть с той стороны рудной черты – вверх.

Эржебетт смотрела с той стороны. Эржебетт видела закатившиеся глаза матери. И бледные, мертвые губы, которые, казалось, еще шевелятся. Казалось… Опять иллюзия, опять обман мертвой воды и черно-зеленой мути, смешанной с ней.

Проходившее через эту воду и туманную черноту кровавое облако было все ближе, ближе…

Ниже…

Выше…

Вода человеческого обиталища пропускала кровь, несущую в себе частичку изначальной силы. Туман темного обиталища тоже расступался перед сильной кровью.

Древняя руда порушенной границы притягивала родственную влагу.

Выпущенная из взрезанных жил сила тянулась к еще большей силе.

А Эржебетт сжатыми кулачками размазывала по лицу слезы. И слезы, и свою собственную кровь, с исцарапанных пальцев, со сбитых при падении с крутого склона костяшек.

Кровь матери-ведьмы осела на дно. Достигла цели, коснулась заветной черты.

Мертвое озеро взбурлило. От обилия пузырей Эржебетт стало плохо видно застывшую на берегу фигуру в белом плаще с черным крестом. Зато слышно стало лучше. Словно говорили рядом. Словно – над самым ухом.

– Все-таки так, – задумчиво промолвил Бернгард. – Все-таки эта кровь – кровь Изначальных.

«Тоже узрел бурление», – догадалась Эржебетт.

А секунду спустя.

– А-ун-на… – гортанно, нараспев начал выкликать первые звуки древнего заклинания тевтонский магистр.

«…ун-на…» – отчетливо доносилось до ведьминой дочери сквозь толщу воды и тумана.

Знакомые уже слова. Те самые, что пела Величка, пуская свою кровь в Мертвое озеро.

По рудной черте-стене, наново смоченной красным, прошла дрожь. А после… Разрыв-пролом начал…

Смыкаться?

Зарастать?

Было так, будто кто-то незримый вкладывал в порушенную преграду неровные кирпичи-мазки. Будто чинил заново осыпавшуюся изразцовую мозаику единственно красного цвета.

Кровь вновь встречала кровь. Кровь узнавала кровь. Кровь принимала кровь.

Обломанные, оборванные края бреши тянулись друг к другу. Зияющее пространство меж ними уменьшалось на глазах.

Темный туман Шоломонарии уходил из озерной воды, втягивался обратно, не желая оставаться по ту сторону закрывающегося прохода.

– Гу-хать-яп-паш… – продолжал вещать на давно забытом языке тевтонский магистр.

Дыра стремительно затягивалась. Слова Бернгарда становились глуше, тише. И к Эржебетт приходило понимание: ведь это – все, ведь это – конец. Конец всего, что было раньше, той, прошлой жизни конец. Бесповоротный.

Она – не туман, у которого еще есть шанс вернуться.

Когда брешь исчезнет, проход утратит всякую власть над рудной чертой. Проклятый проход больше не откроется сам и не раздвинет озерных вод. И ей, Эржебетт, не пройти сквозь сплошную стену, не вернуться более назад. Даже на сложенный саксами костер – не вернуться. Она – отрезанный кусок, она – отсеченный ломоть этого мира.

И заброшенный в мир иной – неведомый и жуткий.

Взломает ли она кровавую границу вновь, если границу эту сейчас запрет магистр? Сможет ли? Достанет ли ей сил и умения? Хватит ли памяти не забыть нужных слов и холодной воли не перепутать запомненное?

«…яп-паш…» – едва-едва слышно пробивалось сквозь мертвые воды.

И – главное – успеет ли она услышать все, что должно? Разберет ли в стихающих, глохнущих звуках верную суть заветной формулы?

Когда длинное путаное заклинание произносила мать, Эржебетт не разобрала и не запомнила древних слов. Не до того было, когда материнская кровь текла в воду. А сейчас… Сейчас у нее – последний шанс. Услышать, узнать, запомнить.

И если не воспользоваться тем шансом…

Прежняя жизнь оборвется. Вся – от и до. И связь с родным миром – тоже. Навеки. Навсегда.

А прежнего было жалко. А нового не хотелось вовсе. Никакого нового. Тем более того, что терпеливо ждало за спиной раззявленной пастью Проклятого прохода. Единственно возможной дорогой. В темное обиталище дорогой.

И ничего ведь уже не изменить!

Ох, до чего же жаль! Безумно жаль было себя, такую одинокую, брошенную, обреченную… Вероятно, именно эта жалость к себе самой и сподвигла Эржебетт. И подтолкнула ее.