Просто во взбухшей и вышедшей из берегов воде появился проход. Широкий – не один десяток всадников проедет стремя в стремя, длинный – от края до края озера. И вниз.

Просто обрывистый, резко уходящий в водные глубины берег обратился в крутой, не укрытый ничем склон.

Склон вел на дно. Неживое, каменистое, чистое, без водорослей и тины. А там, на дне, в гигантском темном котле багрово поблескивала черта. Широкая. Жирная. Толстая. Рудная черта. Та самая, проведенная в незапамятные времена истинной, неразбавленной кровью Изначальных Вершителей, навеки отделившей людское обиталище от чуждого мира темных тварей. Навеки, однако не до скончания веков. Не навсегда.

Ближе к середине кровавая полоса заметно истончалась. И – истонченная – тянулась по дну десятка на два-три шагов. Здесь, именно здесь границу миров вскрывали. Однажды. Давно. Еще при гордом дакийском царе Децибале, во времена Румейской империи.

Здесь – вскрывали, а после – латали.

Здесь на потревоженную древнюю и могущественную кровь Изначальных под неизменные звуки-знаки-слова магической формулы ложилась не столь древняя и не столь сильная кровь их потомков.

Тогда она сделал свое дело. Заперла Проклятый проход: Снова. Но лишь до сегодняшнего дня. Ибо сегодня в Мертвое озеро попала кровь потомка потомков. И над пролитой кровью вновь произнесено заклинание.

И вот…

И то, и другое – и кровь, и слово опять рвали рудную черту в самом тонком, в самом уязвимом ее месте. Прохудившаяся, наспех закрытая граница, ощутив прикосновение ведьминой крови и ведьминых слов, поддавалась. Истончалась еще более. И – размыкалась.

В одном месте.

В другом.

В третьем…

Куски и клочья рудной черты истаивали быстро: быстрее, чем тает упыриная плоть на солнце. Свежая кровь размывала кровь, пролитую ранее. Сказанные заново слова заглушали слова, звучавшие прежде.

В новой крови на то хватало силы. И в новых словах – хватало. Ибо исступление Велички, спасающей дочь от костра, было достаточно сильным. Сильна была ненависть к преследователям. Сильна и слепа была ярость ведьмы-матери. И ее надежда.

Сильны были страсти, выплеснутые Величкой вместе с кровью и древним заклятием.

А рудная граница, уже порушенная однажды и однажды залатанная заново, оказалась слишком слаба, чтобы выдержать такое.

Дикая сила и яростный напор с одной стороны, и вялая слабость с другой… Это ускоряло разрушение преграды между мирами. Многократно ускоряло. Не требовались уже ни века, ни годы, ни месяцы, ни дни, ни часы. Счет шел на минуты. На секунды.

И секунды утекали, как кровь из вспоротых жил. И граница рушилась. Поначалу маленькие, почти незаметные прорехи на сплошной багровой черте ширились, достигали одна другой, обращались в дыры, темнее самой ночи вокруг.

И вот уже отдельные дыры становились единой брешью.

И брешь становилась больше. И – шире.

А за заветной чертой… а под чертой – даже отсюда, с обрывистого берега видно – что-то темное, клубящееся раздвигало и раздирало тонкую ткань мироздания.

Там, где зияла брешь, больше не было озерного дна. Была темнота, озаренная лишь багряными вспышками изламывающейся границы. Был проход, очертания и размеры которого размывал шевелящийся мрак. Проклятый проход полого, под небольшим уклоном уходил в… никуда… А может, это был и не уклон вовсе. Может – подъем. А может – равнинная пустошь. Трудно, очень трудно было объяснить и понять, как происходит такое, как одно место переходит в другое и как единятся разделенные миры.

Ясно было только одно. Проход вел под дно, за дно Мертвого озера. В иное, в темное обиталище. В зловещую Шоломанарию. И чуждый мир уже тянулся оттуда к миру этому, привычному, родному. Пока еще робко, боязливо, осторожно, настороженно.

Но – все же – упорно, настырно.

Тя-нул-ся.

С той стороны разверзшегося прохода тонюсенькими струйками наползала нездешняя мгла. Ее сейчас было мало. Она была почти незаметна в истошно-багровом сиянии рваной рудной черты. Ей еще потребуется время, чтобы накопиться в достаточном количестве, чтобы слиться с мертвыми водами, чтобы обрести новую суть. Стать той самой непроницаемой мутью, почти достигающей поверхности озера, тем самым дегтевым и болотно-зеленоватым слоем, который уже видел Всеволод. Переходным мостиком из мира в мир стать. Вратами стать, обращающимися по ночам темно-зеленым туманом. И открывающимися колдовским туманом. Отворяющими запертое и запретное.

Так все и было. Был проход меж расступившимися мертвыми водами. Была порушенная рудная граница. А за ней – новый проход. Новый и старый Проклятый проход.

И был путь. Туда. На ту сторону. В Шоломонарию. В темное обиталище. Вниз. Крутой спуск. Очень крутой. Каменистый обрыв, некогда являвший собою берег.

Путь к спасению? Или путь к падению? Об этом трудно сказать однозначно. Об этом можно сказать по-разному. «Да» – можно сказать. «Нет» – можно сказать. Просто был путь. И юная отроковица стояла в начале этого пути. На самом краю уходящего вниз склона.

И тут же, рядом – на краю – лежала ведьма-мать. Еще живая. Еще истекающая кровью.

Путь… Вперед и вниз.

Стена воды – справа. Стена воды – слева. Тогда еще – чистой, незамутненной воды.

– Иди, – слабо шепнула мать. – Иди туда, дочка. А я закрою за тобой воду. В эту ночь она больше не откроется. Может быть, и в следующую. И еще через одну ночь, быть может, – тоже. Мертвые воды не разверзнутся вновь, покуда тьма Шоломонарии не просочится сюда и не обретет полную власть над озером. Для этого нужно время. Потом-то озеро начнет открываться само. Потом каждую ночь тьма станет сливаться с тьмою. Но когда это случится, тебя здесь не будет, а там, где ты будешь, ты станешь сильнее. Гораздо сильнее. Много сильнее. Иди…