Нет, Эржебетт жить все равно не будет. Но возможно, тогда Бернгарду придется умереть вместе с ней.

– Теперь ты отпустишь меня, воин-чужак?

Большие, широко распахнутые глаза вновь смотрят из-за прутьев и шипов решетки.

– Я поведала тебе, что ты хотел. Я не убивала твоих воинов. Ты отпустишь?

Отпустит ли он ее?! Можно было бы пообещать. И – позже – отпустить. Как по ту сторону Карпатских гор Конрад отпустил волкодлака в обличье половецкой шаманки. Выпустив грешную душу из грешного тела… гореть в адском пекле выпустив.

Только Всеволод давать такие обещания темной твари не станет. Не обучен. Не сумеет укрыть ложь.

Вместо ответа он сказал то, что могло сойти за ответ, но не являлось таковым:

– Я должен многое узнать и о многом спросить, Эржебетт.

Она кивнула. Она признавала за ним это право.

Всеволод покосился на пальцы, шевельнувшиеся в осиновых тисках. Покачал головой:

– Нет.

Он еще не полностью пришел в себя после того раза. Он не готов снова… Сейчас он предпочитает разговаривать словами, а не прикосновениями.

– Отвечай быстро и честно, – предупредил Всеволод. – Но сначала скажи, как тебя зовут? На самом деле?

– Зови, как привык и как тебе проще, воин-чужак, – тихо, чтоб лишний раз не напрягать сдавленную осиной грудь, проговорила она. – Пусть будет Эржебетт. Это имя не хуже и не лучше прочих имен. И оно мне нравится.

Что ж, пусть будет… В конце концов, имя – не важно.

– Откуда тебе известно слово против волкодлаков, Эржебетт? Откуда тебе ведома метка оборотней темного обиталища.

– Известно, – она облизнула пересохшие губы. – Ведома. Всегда знала. Всегда ведала.

Эржебетт отвечала как просили – быстро и, скорее всего, – честно. Только вот не совсем понятно.

– Как ты уцелела в Сибиу, если город и его окрестности кишат упырями?

– Уцелела. Меня не тронули.

Еще один честный и быстрый ответ. И столь же непонятный.

– Почему страх… настоящий страх делает с твоими глазами то же, что и с водами Мертвого озера?

– Потому что мы боимся. Одинаково…

Мы? Мы! Мы…

– Ты все-таки оттуда… – со вздохом произнес Всеволод. Нет, теперь он не вопрошал, он просто говорил вслух. То, что есть, что было, что имело место и с чем уже нельзя спорить. – Ты – из темного обиталища…

И на этот раз ответа не последовало. Потому что и не нужен был ответ. Уже – не нужен. Никакой.

Эржебетт только вздохнула – расчетливо, едва-едва. В полную грудь дышать она не могла. Грудь была стиснута шипастой осиновой колодкой.

Оттуда…

Из темного обиталища…

Их взгляды скрестились.

– Кто же ты все-таки такая, Эржебетт? – Всеволод смотрел в ее неподвижные зеленоватые глаза. И едва не тонул в них. Но не тонул. У него хватало на это сил. У нее сил утопить – недоставало.

Эржебетт усмехнулась. Слабо, почти незаметно. Помедлив, ответила:

– Как мне словом объяснить тебе то, чему нет верного названия в ваших языках и что следует постигать иначе. Ты – человек, а человеку трудно понять даже суть обычного оборотая и сущность простого пьющего. И уж тем более для тебя затруднительно будет познать меня.

Оттуда. Она – оттуда. Еще одно подтверждение – излишнее уже, в общем-то… Эржебетт говорила словами темного обиталища, неуклюже переложенными на язык, понятный Всеволоду. Оборотаи и пьющие – именно так, помнится, поименовал обитателей своего мира волкодлак, перекинувшийся в степную шаманку. И ведь та половецкая колдунья тоже утверждала, что человеку непросто будет понять ее… их… таких, как они…

Ничего. Попытаемся.

– Той ночью, на ложе в монашеской келье, которое ты делила со мной, я познал тебя без особых трудов, – хмуро заметил Всеволод. – Как женщину познал. Уж как-нибудь разберусь и во всем остальном.

– Той ночью ты познал лишь то, что тебе было позволено, – мимолетная улыбка вновь скользнула по губам Эржебетт. Потом улыбка исчезла. – Ну, и еще чуть-чуть больше. Самую малость, кою ты сам, впрочем, счел за наваждение.

Всеволод напряг память. И – да – он вспомнил. Ту малость, о которой говорит сейчас Эржебетт. То наваждение. Тот сон, в котором жалкая отроковица обращалась в зверя. Шел после-закатный час, и, быть может, Эржебетт тогда едва не показала ему свое истинное обличье.

– Оборотень… – принялся рассуждать вслух Всеволод. – Ты сама оборотень, и поэтому тебе было известно… «Эт-ту-и пи-и пья» – известно… «Я-мы добыча другого». В Сибиу ты почуяла на мне метку другого волкодлака. Ты поняла: мне тоже знакомы эти слова. Поэтому… «Эт-ту-и пи-и пья» поэтому. И – все. И – больше ни слова. К чему другие слова? Другие слова – опасны. Слова могут выдать. То, что было нужно… что было нужно тебе – за тебя говорил твой вид. Ты изображала несчастную девчонку, которую волкодлак объявил своей добычей. Перепуганную до потери речи. Слабую, жалкую, беспомощную, чудом уцелевшую в городе, кишащем нечистью. Не взять такую с собой – значит, обречь на верную смерть. Так все было задумано?