Кивок. Все так.

Однако ж имелся тут один изъян. Бо-о-ольшой такой изъянчик.

– Но ты ведь не перекинулась ночью, в монастыре. Полностью – нет. Ни в первую ночь, когда мы были вместе, ни после. А если ты волкодлак – такое невозможно. Оборотень не в силах противиться Часу Зверя.

– Обычный оборотай – нет. Я – да.

– Ты – необычный?

– Я – оборотай лишь частично.

Всеволод хмурился все больше. От того, что все меньше и меньше понимал.

– Начало ночи… самое начало, сразу после заката мне тоже доставляет определенное беспокойство, – продолжала Эржебетт. – Приходится бороться, подавлять в себе оборотая, сдерживать то, что рвется наружу. Не всегда хватает сил. Иногда кое-что все же прорывается. Редко и немногое. И далеко не все люди способны разглядеть это, но ты…

Она сделала небольшую паузу – отдышаться, передохнуть. Нечисть, забитая в осину. Отроковица, до костного хруста стиснутая деревянным прессом. Да, говорить сейчас ей было непросто. Много говорить – трудно.

– Кто-то слишком хорошо обучил тебя распознавать таких, как я…

Кто-то… Олекса, кто же еще. Старец-воевода русской сторожной дружины. Но когда? Как? В какое именно время шло то обучение. Почему Всеволод не помнит этих уроков. Или вся его жизнь на Стороже – с ее изнурительными тренировками, воинскими и прочими, невесть для чего нужными упражнениями на грани человеческих возможностей, малопонятными заговорами, ежедневно и еженощно принимаемыми зельями сторожного травяника дядьки Михея – и есть неявный, подспудный, нескончаемый урок?

– …Ты, верно, и сам не представляешь, настолько хорошо тебя обучили, – тихо продолжала Эржебетт. – В нашу первую ночь ты меня едва не разгадал. Но ведь и я обладаю некоторыми умениями.

Пауза, после которой в ее словах появилась мягкая, осторожная вкрадчивость…

– Женская любовная магия бывает не менее сильна, чем мужская боевая – знай это, воин-чужак. Мне удалось обволочь твои обостренные до предана чувства и обмануть бдительность, когда ты смотрел на меня, как смотрит страж дозора во враждебную ночь. Я смогла убедить тебя в том, что ты видишь сон, там, где проскальзывала явь. Я сбила с верного пути твою пытливую мысль, почти докопавшуюся до сути. Я усыпила твой разум и заставила тебя думать о другом. Я нежно и ласково повернула твои чувства и помыслы в ином направлении. Туда, куда с начала времен любая женщина легко направляет любого мужчину.

Ее голос ворковал, убаюкивая, обещая… Что-то. Утраченное уже. А Всеволоду вдруг стало тоскливо и обидно. Причем обиды было, пожалуй, – даже больше, чем тоски.

– Там… в монастыре… то были чары… когда я и ты… когда мы с тобой…

Эржебетт кивнула:

– Чары. Но ты можешь гордиться. Ты долго не поддавался. Ты держался стойко. Очень стойко для…

Насмешливая искорка в глазах? Не может быть! Она смеется над ним?! Она смеет смеяться?!

– Для неискушенного любовью.

Всеволод выругался – грязно и зло. Да, насмешка присутствовала. Беззвучная и глубоко запрятанная, но…

– Но ведь тебе было хорошо со мной, воин-чужак?

Всеволод вспомнил, как в монашеской келье она вилась перед ним и как… и остальное, в общем, он вспомнил тоже. Отчетливо, ярко. Будто только вчера все произошло.

– Нам обоим было хорошо, не так ли?

– Так, – вынужден был признать Всеволод.

– А стоит тебе захотеть, и это повторится вновь, – острый красный язычок скользнул по сухим губам Эржебетт.

Хотя не такие уж они теперь и сухие. Губы влажно поблескивали в трепещущем факельном свете.

– И – после – повторится опять…

Глаза Эржебетт затмила влекущая поволока.

– И будет продолжаться снова и снова… Ведь мое тело достойно не только грубых деревянных тисков. Ты же помнишь мое тело. Ты же знаешь его…

Каково это было – практиковать искусство соблазна под тяжким осиновым прессом, без былой колдовской силы… чего это стоило – о том знала только сама Эржебетт. Но воздух вокруг, казалось, звенел и вибрировал от чувственной страсти, исходившей из недр каменной гробницы.

С трудом, с невероятным трудом Всеволод совладал с собой.

Поднялась и опустилась рука. Обнаженный меч звякнул о шипастую решетку над обнаженным женским телом. Резкий звук разогнал обволакивающий морок, окончательно привел в чувство.

– Хватит, тварь! Перестань! Или я прикончу тебя прямо сейчас.

Действительно, хватит! Попадать под ее чары снова он не собирался.

Губки Эржебетт скривились. Из томного взгляда ушла похоть. Невероятно, но эта нечисть-девица, замурованная в дереве, металле и камне, опять улыбалась ему. Впрочем, теперь улыбка ее была особенной. Усталая, чуть печальная, снисходительно-спокойная улыбка взрослой умудренной жизнью женщины, совсем неуместная на лице девушки-подростка.

– Все дело в том, что вас, славные, доблестные воины, изрядно ограничивают в любовных утехах. Это важно. Это позволяет не расслабляться, не разнеживаться, это подчеркивает аскетическую суровость ратного бытия. Это полезно для победы над другими воинами, но это же делает вас бессильными перед…

А вот сейчас она улыбалась уже иначе. Дерзко, вызывающе. «Перед нами, – молча, одной лишь этой своей улыбкой договорила Эржебетт. – Передо мной».