Седые и дряхлые старцы-волхвы, крепкие еще маги и мальчики-помощники из сирот-учеников, высохшие старухи, темноокие, не по-людски красивые полуголые женщины с распущенными волосами цвета воронова крыла или огненной короны и не прошедшие ведьмино посвящение девы – тогда бежали все. В разные стороны, врассыпную.

Так казалось. Тогда. Что – врассыпную. На самом деле мечущихся в ужасе, опрокидывавших шалаши и котлы с колдовским варевом людей облавщики гнали грамотно, толково. Куда нужно было гнали. Протяжными звуками рогов. Звоном металла. Криками и краткими лающими командами на немецком.

А вот собачьего лая слышно не было. Ибо тут – особая облава, тут собаки не годились. Ведьмины зелья способны сбить со следа и запутать любого пса. Или – навек лишить собаку нюха. Или – самоей жизни. Да что там говорить! Ведьмина власть над неразумным зверем такова, что одного слова-шепотка будет достаточно, чтобы верный пес набросился на хозяина. По той же причине загонщики не брали и коней. В такой охоте животным доверять опасно, и облаву свою саксы вели пешим строем. Люди вели. Одни только люди.

Отвести глаза человеку что колдуну, что ведьме все же сложнее, чем обмануть скотину. А уж ежели людей много… Одному отведешь, второму – третий же непременно тебя сыщет.

Облавщики шли по зарослям густыми цепями. За одним рядом – второй. За вторым – третий. Живая сеть неторопливо и тщательно прочесывала лес. Тщательно и неторопливо. Удерживая четкий выверенный по-немецки строй. Не оставляя ни шанса, не давая ни малейшей возможности выскользнуть.

Уйма народа участвовала в той облаве. И полноправные орденские братья-рыцари, и оруженосцы, и слуги, и кнехты, а также прочий верный ордену и годный к долгой погоне вольный и подневольный люд, собранный в комтурии и по окрестностям. И, как всегда, все до единого – немцы, все – переселенцы, все – пришлые саксы-госпиты. Мадьярам и валахам в столь важном деле, как охота на ведовское-колдовское племя, тевтоны не доверяли. Знали хорошо: местные, исконные эрдейцы сами при случае обращались за помощью к тем, кого, согласно приказам магистра, следовало безжалостно истреблять. Под корень, вне зависимости от пола и возраста.

Загонщики были вооружены. На тот случай, если кто-то из двуногой дичи попытается прорваться сквозь строй, если кто-то посмеет пробиваться силой. Однако без особой нужды кровь пускать запрещалось. Как всегда.

– Живьем! Живьем! Всех – живьем! – неслись над лесом напоминания командиров отдельных отрядов.

Участников этого шабаша надлежало брать живьем, дабы после казнить как положено – без пролития крови. На костре.

Всем было известно: мастер Бернгард опасался понапрасну проливать кровь эрдейских колдунов и ведьм. Мало ли какой силой обладает та кровь. И мало ли куда может попасть капля-другая. Похищенная, припрятанная…

Мало ли…

Ведь, по большому счету, не за бегущими людьми вовсе, а за кровью Изначальных шла сейчас охота – за кровью, которая никогда, ни при каких обстоятельствах не должна оказаться в мертвых водах, укрывающих рудную черту.

И вот… Одни люди гнали других. И те, кого гнали, бежали прочь. В великой панике, в слепой надежде спастись. Туда бежали, где спасения не было. Бежали, когда надо было остановиться, обдумать, принять верное решение. Но просто стоять на месте и просто думать под звуки приближающихся рогов было сейчас слишком страшно. Страшнее, чем бежать без оглядки, полностью утратив разум и чувства, бежать, забыв о своих невеликих, но все же действенных колдовских возможностях, бежать, положившись на быстроту ног, которые не подводили прежде. До сих пор.

– Стой!

Вовремя остановиться смогли только двое. Вернее – один человек. Одна беглянка. Тянувшая за руку вторую. Известная во всей округе ведьмачка, спасавшая себя и, того пуще, – обожаемую дочурку.

Почему только она? Возможно, дело было в той малой толике крови Изначальных, что отличала потомков Вершителей от прочего люда и текла в жилах сильной ведьмы. А может, дело – в материнской любви, натолкнувшей на верную мысль. В любви, что сильнее страха.

Величка встала, будто в землю вросла. Грубо одернула Эржебетт, ринувшуюся, было, дальше, вперед:

– Да стой же, говорю тебе!

Несколько бесконечно долгих мгновений женщина и юница стояли, обнявшись, и два бешено колотящихся сердца толчками гнали древнюю кровь. Мать прислушивалась, оглядывалась, кидая по сторонам затравленные взгляды. Потом глаза ведьмы что-то заприметили в густой листве. Уста что-то шепнули. Непонятное, неведомое еще непосвященной Эржебетт ведьмино слово.

Листва справа шевельнулась. Замерла.

И трава слева – тоже. Чуть дрогнула.

Но разве помогут им сейчас листья и травы?!

Дочь дрожала, уткнувшись в материнскую грудь. Как в давнем, полузабытом детстве. Эржебетт, в отличие от Велички, никак не могла совладать с душившим ее страхом, с отчаянием, с предчувствием близкой гибели.

– Мама! Мама! – без умолку твердила она, будто молитву. Заклятье будто. Тихо-тихо почти беззвучно. Одними губами. Быстро-быстро – и не разобрать.

– Мама! Мама!

– Молчи! – коротко и решительно приказала Величка.

Таким тоном, которому не противятся.

Дочь умолкла. Дочь привыкла доверять мудрой матери-ведьме.