— Какие уродливые картинки! — заметил Чиун.

— Бесценные произведения искусства! — возразил охранник.

Чиун взглядом уведомил Римо о своем мнении об охраннике как о человеке, лишенном вкуса, а то и разума, от которого следует держаться подальше.

— Хорошие картины, — сказал Римо. — Особенно если тебе по душе люди с тремя носами.

— У нас в деревне тоже был художник, — сообщил Чиун. — Вот кто умел рисовать! Волна у него получалась, как настоящая волна, дерево — как дерево. Вот что такое искусство! Но он превзошел себя после того, как я убедил его не терять времени на волны и деревца и заняться делом.

— Сколько твоих портретов он написал? — спросил Римо.

— Девяносто семь, — ответил Чиун. — Но их никто не считал. Хочешь один?

— Нет.

— Возможно, мистеру Липпинкотту захочется их приобрести. Сколько он заплатил вот за эту мазню? — спросил он у охранника.

— Эта картина Пикассо обошлась в четыреста пятьдесят тысяч долларов, — сказал охранник.

— Не понимаю вашего юмора.

— Такой была цена.

— Это правда, Римо?

— Скорее всего.

— За портрет человека с пирамидой вместо головы?

Римо пожал плечами.

— Сколько же мне запросить за мои картины у мистера Липпинкотта, а, Римо? — спросил Чиун и шепотом добавил: — По правде говоря, у меня для всех их не хватает места.

— Долларов сто за все, — предложил Римо.

— С ума сошел! — возмутился Чиун.

— В общем-то ты прав, но ведь ты сам знаешь, как богачи швыряются деньгами, — сказал Римо.

Элмер Липпинкотт как раз провожал доктора Елену Гладстоун к двери кабинета, когда ему позвонил охранник.

— Это двое от правительства по поводу мер безопасности. Я ими займусь. — Он наклонился к уху Елены. — Не забывайте про осторожность.

— Понимаю, — ответила она.

— Вот и хорошо. — Он распахнул дверь.

Елена Гладстоун вышла и встретилась взглядом с Римо. Его глаза были темны, как полуночные пещеры, и у нее перехватило дыхание. Проходя мимо, она задела его, обдав запахом своих духов. Не поворачиваясь, она зашагала прочь.

— Входите, — пригласил Липпинкотт посетителей.

Римо смотрел вслед Елене Гладстоун. Прежде чем скрыться, она бросила на него взгляд, заметила, что он смотрит на нее, смутилась, поспешно отвернулась и пропала за дверью.

Римо вошел в кабинет следом за Чиуном. Запах гиацинта — так пахли духи Елены Гладстоун — остался в его ноздрях.

— Красивая женщина, — сказал он Липпинкотту.

— А пахнет пивоварней, — буркнул Чиун.

— Мой личный врач, — похвастался Липпинкотт, кивком отпустил охранника и закрыл дверь.

— Вам было плохо? — спросил Римо.

— Нет, — ответил Липпинкотт. — Обычный осмотр. Присаживайтесь. Чем обязан?

— Продается девяносто семь картин, — сказал Чиун. — Все они представляют собой портреты одного и того же лица — добрейшего, мягчайшего, благороднейшего...

— Чиун! — одернул его Римо. Он успел развалиться на синем замшевом диване, пропитавшемся запахом духов.

Чиун задержался у окна, глядя на Липпинкотта, грациозно опустившегося в кресло у стола.

— Вам известно, кто мы такие? — спросил Римо.

— Мне известно, что вас направили сюда высокопоставленные люди, чтобы позаботиться о нашей безопасности. Вот и все мои сведения. Меня просили оказать вам содействие, хотя мы столько лет вполне успешно защищаемся сами.

— А как насчет вашего сына, проявившего пристрастие к выпрыгиванию с шестого этажа? Он тоже успешно защищался?

— Лэм был болен. Он не выдержал напряжения.

— Кое-кто в Вашингтоне полагает, что ему оказали в этом помощь.

— Совершенно неправдоподобно, — сказал Липпинкотт.

— Довольно о мелочах, — вмешался Чиун. — Вернемся к картинам.

— Прошу тебя, Чиун! — сказал Римо. — Не сейчас.

Чиун сложил руки на груди, спрятав их в широких рукавах своего синего кимоно, и безразлично воздел глаза к потолку.

— Кому теперь поручена японская сделка? — спросил Римо.

— Моему сыну Рендлу. Сделка вот-вот будет заключена.

— В таком случае за ним надо приглядывать, — сказал Римо. — Где он сейчас?

— Он живет в Нью-Йорке, — сказал Липпинкотт и назвал адрес. — Я передам ему, что вы его посетите.

— Будьте так любезны, — попросил Римо и встал. — Ты готов, папочка?

— Мне так и нельзя разговаривать о бесценных произведениях искусства, вот уже десять-одиннадцать лет хранящихся в моей семье? — спросил Чиун.

— Что это за произведения? — осведомился Липпинкотт.

— Портреты самого благородного, самого мягкого, самого...