— Я просмотрел запись, — изрек Генсек после затянувшейся паузы.

— Вы не находите ее чрезвычайно важной?

Генсек кивнул.

— Возможно. Кто, кроме вас, видел пленку?

— Человек, сделавший запись. Он же и автор расшифровки.

— Больше никто?

— Клянусь вам! Я полностью отдаю себе отчет в важности этого материала.

— Как вы на него вышли?

И полковник Виктор Дитко начал рассказывать, да так быстро, что слова сливались воедино, и Генеральный секретарь вынужден был просить его сбавить темп.

Закончив свой рассказ, полковник Дитко сказал:

— Я понял, что должен доложить обо всем лично вам. Я не решился посылать пакет с диппочтой. Пришлось прибегнуть к членовредительству, чтобы попасть в Москву. Начальство уверено, что я проявил служебную халатность. Но вы ведь понимаете, что это не так?

Генсек нетерпеливым жестом отмел опасения Дитко.

— Как ваш глаз? Что говорят доктора?

— Вылечат. У нас в Москве прекрасные хирурги-офтальмологи.

— Я распоряжусь, чтобы вами занимались лучшие врачи. А что бы вы хотели от меня?

— Не понял.

— Какую награду?

— Хорошую должность. Здесь, в Москве.

— У вас есть что-нибудь на примете?

Полковник Виктор Дитко помедлил, и Генеральный секретарь начал подозревать, что перед ним умный дурак. Когда Дитко наконец дрожащими губами выдавил из себя ответ, Генсек понял, что он просто дурак.

— "Девятка". Если это возможно.

Генеральный секретарь с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться. Вместо этого он что-то сдавленно пробурчал, и полковник Дитко испугался, уж не хватил ли он через край.

«Девяткой» называлось управление, отвечающее за охрану членов Политбюро. Генсек ушам своим не верил. Этот человек поставил на карту карьеру и даже нанес себе телесное повреждение, чтобы доставить донесение такой важности, что обладание этой тайной грозило склонить чашу весов в отношениях между Западом и Востоком, а взамен просит не более чем должность почетного телохранителя Политбюро! Да за свои заслуги он мог бы рассчитывать на такой пост, который при удачном раскладе со временем открыл бы ему двери в Политбюро! Да, и впрямь дурак.

Но вслух Генсек выразился иначе.

— Разумеется, никаких проблем. А где тот человек, который снял эту пленку?

— Сидит под замком в нашем посольстве в Пхеньяне.

— Он ведь наполовину кореец? Хорошо. Как думаете, могли бы вы выполнить ответственное задание?

— Слушаю вас, товарищ Генеральный секретарь.

— Возвращайтесь в Корею. Отправьте этого Сэмми Ки назад в Синанджу.

Пусть поищет более веских доказательств. Любых доказательств. Может быть, в Синанджу хранятся какие-нибудь записи. Меня интересует все, но в особенности то, что связано с Америкой. Доставьте их мне. Я намерен разыграть эту карту, но сначала нужно знать наши козыри. Я не хочу подставляться.

— Я немедленно еду в Пхеньян, — объявил полковник Дитко и встал. — Обещаю вам, что ваше задание будет выполнено.

— Иного я от вас и не жду, — ответил Генеральный секретарь, давая понять, что беседа окончена.

Он смотрел, как полковник лихо отдает честь и разворачивается на каблуках, а сам размышлял над тем, какую бы должность в «девятке» поручить этому болвану. Такому шуту не доверишь охрану важной персоны. Пожалуй, следует приставить его к кому-нибудь из своих политических оппонентов.

Никогда еще Сэмми Ки не испытывал такого страха. Он забился в угол комнаты для допросов в подвале русского посольства и старался дышать ртом, чтобы не чувствовать отвратительного запаха. Его тошнило. Дабы подавить рвотный рефлекс, вызываемый ароматами, исходящими из большой деревянной лохани в дальнем углу, он уткнулся носом в рубаху.

Прошло уже четыре дня, как полковник Виктор Дитко запер его здесь. Дитко обещал вернуться через три дня. Неужели случилось что-то непредвиденное? А вдруг Дитко попал в аварию по дороге в аэропорт? Или самолет потерпел крушение? В оцепеневшем от страха мозгу Сэмми Ки проносились тысячи предположений.

Сэмми не знал, как быть. Консервы кончились, воды тоже не было. Комната была совершенно пуста, за исключением стола и двух старых деревянных стульев. Интересно, подумал он, если дерево долго жевать, станет ли оно съедобным? Вот уж не думал, что русские могут быть такими жестокими!

В коридоре послышались тяжелые шаги, и сердце Сэмми забилось. Он подполз к двери, как и все эти дни при каждом постороннем звуке, и приник ухом. Он ожидал услышать щелчок ключа или скрип дверной ручки, но было тихо. Сэмми хотелось крикнуть, позвать на помощь, однако он сдержался.