Он лично доставит пленку в Москву. Это, конечно, рискованно, но...

Полковник Дитко спустился в цокольный этаж посольства и отпер комнату для допросов, вход в которую был запрещен в соответствии с его собственным приказом.

Сэмми Ки вздрогнул и проснулся. Он лежал на тюфяке. В последние дни он много спал. Сначала он никак не мог уснуть из-за нервного перенапряжения, но после полутора дней неволи к нему в душу закрался леденящий холод депрессии, а когда он впадал в депрессию, то всегда помногу спал. В данном случае это был спасительный сон.

— Встать! — приказал Дитко.

Сэмми поднялся, протирая сонные глаза.

— Слушай меня. Вот тебе запас еды и воды и таз для отправления естественных надобностей. Ближайшие три дня я не смогу обеспечить тебе туалет. Не бойся, я тебя не брошу. Я отправляюсь в Москву, мне надо лично переговорить с Генсеком. А ты пока посидишь взаперти. Единственный ключ я увожу с собой. И не вздумай звать на помощь! Во всем посольстве я один знаю, что ты здесь. Если тебя обнаружит кто-нибудь еще, с жизнью можешь распрощаться.

— Понятно, — безжизненным голосом ответил Сэмми Ки.

— От Сан-Франциско ты очень далеко, — напомнил полковник Дитко.

— Знаю.

— Хорошо. Я вернусь через три дня.

— А если нет?

— Для тебя будет лучше умереть от голода, чем обнаружить свое присутствие. Ясно?

Дверь захлопнулась, и Сэмми Ки опустился на пол.

Психологический расчет был верен, в этом полковник Дитко не сомневался. Пускай этот американо-кореец его ненавидит или боится — в будущем это может оказаться полезным. Как бы то ни было, ближайшие несколько дней для Сэмми Ки станут заполнены ожиданием полковника Дитко, поскольку его возвращение будет означать для парня свежую еду и избавление от удушающей вони собственных экскрементов.

До чего же просто манипулировать этими изнеженными американцами, подумал полковник Дитко. У себя на родине Сэмми Ки и думать не приходилось о еде. А уж туалет и душ — нечто само собой разумеющееся. И вот одного слова Дитко оказалось достаточно, чтобы сделать элементарные удобства чем-то самым желанным — более желанным, чем даже свобода. Это и будет для полковника гарантией сохранности его тайны.

Вернувшись к себе, полковник Виктор Дитко снял очки и швырнул на пол.

Однако от удара о половицу они не раскололись. Тогда Дитко раздавил их каблуком.

После этого он поднял самый большой осколок стекла и прошел к койке.

Работа в КГБ СССР не предполагала незапланированных поездок домой ни за какие взятки или просьбы — только по медицинским показаниям.

Полковнику Виктору Дитко позарез нужно было попасть в Москву. Он сел на койку и, стиснув зубы, принялся резать себе осколком стекла левый глаз.

Он стонал от боли, но утешал себя тем, что грядущее вознаграждение того стоит.

— Папочка, удобно тебе? — заботливо спросил Римо. Чиун, Мастер Синанджу, лежал на циновке на полу каюты. Им была предоставлена самая просторная офицерская каюта. В условиях подводной лодки это означало, что при сложенной койке места здесь было едва ли больше, чем в чулане. Старая голова Чиуна покоилась на двух пухлых подушках. Он слегка прикрыл подернутые пеленой карие глаза.

— Удобно мне будет тогда, когда наше плавание закончится.

— Мне тоже, — поддакнул Римо, опускаясь рядом со стариком на колени.

В каюте немного ощущалась качка. По углам, в расставленных Римо курильницах, дымились благовония, отчасти отбивающие противный металлический привкус циркулирующего в замкнутом пространстве воздуха — неизбежный спутник даже новейшей атомной подводной лодки. Римо понадобилось полдня, чтобы развесить по стенам с пластиковой отделкой «под дерево» гобелены из четырнадцати сундуков, в которых были сложены личные вещи Чиуна.

— Капитан сказал, к вечеру будем на месте, — произнес он.

— Откуда он знает? В этой вонючей посудине не бывает вечера.

— Ш-ш, — сказал Римо примирительно. — Нам еще повезло, что подлодка была готова к отплытию.

— Я просил тебя проверить золото. Ты это сделал?

— За последний час дважды ходил смотреть. Все на месте.

— Хорошо. Быть может, это последнее золото, которое Синанджу получит от сумасшедшего Императора Смита.

— Не говори так, Чиун.

— Все равно, — продолжал старик, по-прежнему держа глаза прикрытыми, — мне хорошо и покойно, потому что мы едем домой. В Синанджу.

— Это ты едешь домой, папочка. Синанджу — это твой дом, но не мой.