Я не сводила с него глаз, ожидая, что он ответит. Я видела его лицо совсем близко: мокрые слипшиеся ресницы, царапину на левой щеке, кожицу обгоревшей кожи на носу, высокий лоб и серые глаза. И все в нем было мило и дорого мне, так казалось, я часами могу смотреть в любимое лицо.

– Я знаю, – серьезно сказал он.

– Знаешь?

– Ты же сама сказала. – Он, улыбаясь, осторожно поцеловал меня.

Я ответила на поцелуй, закрыв глаза, словно хотела утонуть в нем. Мы застыли на середине маленького лесного озера, похожего на блюдце, полное чернил, а когда целовались, казалось, что не вода, а он обнял меня всю, обжигая желанием. Его кожа пахла озерной водой и рыбой.

Его любили все. Летчики, техники, коллеги, продавщицы, вахтеры, сторожа, таксисты, официантки, моя мама и кот. Где бы мы ни появлялись, перед ним открывались двери, находились свободные места, последние билеты. Мощность его обаяния можно сравнить с парогазовой энергетической установкой. Долгое время для меня оставалось загадкой, любил ли кого-нибудь он.

Вечером мы добрались домой и столкнулись в подъезде с родителями. Я представила Андрея. Он подхватил мамины сумки и корзину с котом, легко взлетел на наш этаж, легко вошел в нашу жизнь. За ужином говорила мама, изредка поглядывая на отца: «Правда, Юра! Нет, ну скажи!» О рыбалке, о новой моторной лодке, об огороде, о секретах приготовления абрикосового джема, о засолке огурцов. Я с тревогой наблюдала за Андреем. Он слушал с неподдельным вниманием. Кажется, не издал ни звука. Кот, сохранявший длительный нейтралитет на подоконнике, притворно зевал, вылизывал растопыренную пятерню, но к концу вечера дрогнул и умостился у Андрея на коленях. Никогда прежде дома мне не было так уютно, так спокойно, только в детстве. Качались за окном кленовые ветви, качались огни фонарей. Ужин затянулся до позднего вечера.

– Какой умный молодой человек, – с благоговением прошептала мама в ванной.

– Да вы ему слова сказать не дали, – рассмеялась я.

Мама покачала головой:

– Ум не в словах.

Он остался ночевать. Моему изумлению не было предела, когда мама гордо прошествовала в комнату, неся на вытянутых руках, как каравай, стопку чистого постельного белья. «Чего доброго, папа за ней с иконами войдет», – подумала я, плотно закрывая за ней дверь.

Андрей пожелал всем спокойной ночи, выключил свет, лег в постель и обнял меня. Я лежала, как шаровая молния, застрявшая в полевой меже, искрясь нежностью и желанием от каждого его прикосновения, не узнавая того Андрея, с которым провела первую ночь, так сдержанны были его ласки. Он остался неумолим:

– Спать, спать. Родители услышат – неудобно.

– Тебе завтра на работу?

– Да, – его шепот обжигал ухо.

Я и не думала спать. Засыпая его вопросами, думала, что в каждом его слове нахожу подтверждение своим догадкам: именно таким я впервые увидела на аэродроме.

В нем было все то, чего недоставало мне: цельность, прямота, сочетание доверчивости к людям и недоверия к их словам. Он умел судить, но не осуждать. После провала на медкомиссии в летном училище, после многочисленных житейских неудач, развода родителей и нового брака матери он не сдался, не бросил занятий. Сначала учился в ДОСААФе, затем в летном клубе у Павла Александровича. Он рассказывал, опершись на локоть, как стало тесно в старой квартире новой семье. Маминым мужем стал знаменитый питерский режиссер. Андрей переехал к бабушке и в восемнадцать лет обрел полную самостоятельность. И ни словом не обмолвился Андрей, как стал он, взрослый сын, не нужен и неудобен, напоминая матери о возрасте. А на дворе начало девяностых – пора кооперативов и малиновых пиджаков.

– Мы с друзьями мясной кооператив открыли. Рэкетиры наехали. Хорошо, что жив остался. А сколько одноклассников сгорело! Спились, застрелили, посадили.

– А почему ты вдруг решил летать?

– У меня же мама – стюардесса, – воскликнул он, теребя мои волосы. – Представляешь, Мари-нушка, я еще не родился, а уже летал. У меня не было выбора.

Так я слушала, слушала и уснула незаметно, в слепящем свечении счастья, словно в комнате горела сотня огней. Так и проснулась, когда хлопнула дверь. Родители ушли.

– Андрюша, – тихо позвала я, не открывая глаз, коснулась губами его виска. Не открывая глаз, прильнула к нему...

Зазвенел телефон. Как некстати! Я свесилась с постели, нашаривая сотовый на полу.

– Марина, ты дома? Я забегу через полчаса? – плачущим голосом проговорила Наташа.

– Может, позже?

– Ты не дома? Неужели на аэродроме? – удивилась она.

– Дома, – я старалась говорить как можно тише, но Андрей проснулся, посмотрел на часы и мгновенно вскочил.

– А чего ты не можешь? Дверь открыть?

– Дверь открыть могу, – покорно ответила я, в самом деле, пусть приходит. Теперь, когда Андрей встал, все равно.

– Хорошо, хорошо – обрадовалась Наташа. С кухни донеслось:

– Марина, покажи, где соль лежит.

Андрей в переднике готовил завтрак. Опершись о дверной косяк, я с умилением наблюдала, как он сосредоточенно нарезает хлеб, сыр, выкладывает масленку из холодильника. Думаю, что бы он ни делал тогда, все вызвало бы у меня восторг и умиление: читал бы газету, пил кофе или вовсе сидел на стуле нога на ногу.

– Яичница-глазунья, – сказал он. – Мое фирменное блюдо, приготовлю и побегу на работу. Начальство, как известно, не опаздывает, а задерживается, но меру тоже надо знать. Еще домой надо заехать, переодеться.

– Ко мне сейчас подруга зайдет, – говорила я, обнимая его, – ненадолго.

– Вот и отлично, позавтракаем вместе. Какие планы на вечер?

– Мы идем в кино. Забыл? – на ходу сочиняла я.

– Ну почему же сразу забыл? Все помню. Кино, потом кафе. Я освобожусь в шесть, – нашелся он.