– Лапочка, – торжественно произнес Саныч. – А ты знаешь, что у тебя все будет хорошо?

– Правда? – Я отложила сумку, увлекаемая зыбкой надеждой.

– А ты как думала?

Я курила на крыльце, хмуро наблюдая, как Андрей провожал своих знакомых. Джипы, грузно и неспешно переваливаясь на ухабах проселочной дороги, скрылись за лесом, когда он подошел ко мне.

– Привет, как дела?

Он выглядел уставшим и совсем чужим. Моя обида показалась мне надуманной. «В конце концов, это его работа, а обо мне он давно забыл. Права была Наташа. Как известно, все мы обмануты счастьем», – с грустью подумала я.

– Летала сегодня? – Он пытался прикурить и не смотрел в мою сторону, словно говорил с неисправной зажигалкой.

– Нет еще, – я изучала носки своих летных ботинок.

– Полетишь?

– С тобой? Конечно, полечу, – скороговоркой выпалила я.

Андрей оторвался от зажигалки, удивленно посмотрел на меня, словно увидал впервые, молча отбросил сигарету.

– Тогда идем.

Я ожидала, что мы направимся к стоянке самолетов, но он повел меня к дельтапланам. От Павла Александровича и ребят я слышала, что Андрей единственный в нашем клубе летает одинаково виртуозно на любых аппаратах. И несмотря на разные системы управления может за один день откатать пассажиров на дельтаплане, а затем спокойно пересесть в самолет. Директор клуба, его учитель и друг действительно души в Андрее не чаял, а когда заговаривал о нем, смотрел с нежностью и смущением, как глядит корова на своего мокрого, новорожденного теленка.

Мы сели в «покатушный» дельтаплан, кресла которого располагались друг за другом: он впереди, а я сзади, на пассажирском месте.

Он спросил:

– Что ты хочешь? Я ответила:

– Ручку, – мне не терпелось показать то, чему я научилась.

Андрей усмехнулся:

– Не дотянешься.

Короткий разбег. Взлет. Набор высоты. К тому времени я уже летала на дельтаплане достаточно, чтобы оценить красоту настоящего полета, ясность и точность выверенных движений в управлении аппаратом. Он летел легко, красиво и празднично, не прилагая видимых усилий, широко взявшись за трапецию.

Левый вираж, пикирование, разгон – и мы, взревев мотором, уходим вверх. Меня вжимает в кресло. Затем вниз, вниз – и меня нет, нет моего тела, я невесома, словно растворилась в небе. Выход из пике, я вновь обретаю тяжесть, память, мысли.

Бреющий полет над полем: под нами в страхе разбегаются пучки полевых цветов. Земля так близко, кажется, можно протянуть руку и сбивать хрупкие стебли.

Едва набрав высоту, мы сразу уходим в вираж. Аппарат распахнутым циркулем чертит огромные круги в бесцветной, немой бездне. Вывод, еще вираж, горка. Я сидела, оглушенная происходящим: он летал так искренне, так самозабвенно, как поют весенние соловьи, словно признавался в любви самой жизни, самому небу и мне. Я слышала отчетливо слова, которых он так никогда и не произнес вслух, слова, полные сил и восхищения. Вдруг он спросил:

– Где аэродром?

Очнувшись, я заозиралась по сторонам, разыскивая полосу. Андрей выжидал пару секунд, затем вместо подсказки перевел аппарат на снижение. Вот же она, полоса, совсем рядом! Мы пошли на посадку. Планирование, выравнивание, касание, пробег. Аппарат свернул на рулежную дорожку, заехал на стоянку и остановился.

– Плохо, – тихо и устало говорит Андрей, отстегивая ремни. – Очень плохо. Осмотрительности никакой. Я тогда еще в машине заметил, когда мы в город ехали. Ты ничего не видишь. Кстати, у тебя как со зрением?

– Нормально. Все прекрасно вижу, – я старалась не встречаться с ним взглядом, чтобы не выдать свою радость – он все помнил, он думал обо мне, он ничего не забыл.

– Тогда почему не ответила, где аэродром?

Я боролась с ремешком на шлеме – сказать мне было нечего. Он не спеша помог мне снять шлем, касаясь лица сухими горячими ладонями. И вдруг стиснул мою голову, как орех, и закричал, смеясь:

– Курсант, отвечайте, когда вас спрашивают.

– Марина, ты летишь? – окликнул Саламатин. – Твоя очередь. Вы уж извините, что отвлекаю, – с кривой ухмылкой добавил он.

– Ты не отвлекаешь, – сухо ответил Андрей. – Но Марина не полетит, она пойдет со мной.

– А-а-а, понятно, – многозначительно протянул Саламатин и рысцой пустился от стоянки к домику.

– Марина, поехали в город. Ты не против? Заодно сумку заберу, – сказал Андрей.

Непродолжительное членство в летном клубе успело избавить меня от последних иллюзий, которые я питала в отношении мужчин. Скрепя сердце, они еще терпят женщин на дороге, не упуская, впрочем, подходящего случая, чтобы посмеяться: «Ну-ка, глянь, небось, баба за рулем», – говорят они друг другу, если впереди идущая машина, перестраиваясь, показывает поворотник, а стекло заднего вида не украшено шляпками и туфельками.

Но женщина в небе для них – нонсенс, и мужчины в клубе, если заходила об этом речь, расхаживали бойцовыми петухами, припадая на одно крыло, выкрикивали: «Это наше небо! Бабы пусть на кухне сидят!» Я только смеялась. У Саши темнели глаза от таких разговоров, она порывисто вскакивала и уходила. Нет, есть женщины-летчицы, но на Сашином примере я убеждалась, как сложен их путь, как придирчивы были инструктора, как незначительные ошибки, которые снисходительно прощались мужчинам, грозили женщине отстранением от полетов.