– Давай на Гостинке встретимся, там Дом кино рядом. Всегда какой-нибудь неплохой фильм показывают.

Наташа появилась, когда Андрей раскладывал яичницу. Взбудораженная. С красными глазами.

– Прихожу домой, – всхлипывала она в дверях, – пахала весь день, пахала. А он говорит: «Почему ты холодильник не разморозила?» Инга сказала: «Такого папы нам не надо». А он назвал Ингу дебилом. А Инга ему в ботинок написала...

– Наташа, у меня гости, – смущенно прервала я, когда в прихожей появился Андрей. Перед ней, такой удрученною, мне неожиданно стало неловко за свое счастье, и это отравляло торжество.

– Знакомься, Наташа. Это – Андрей.

Он вышел в прихожую с лопаткой в руках и улыбнулся. Я с гордостью посмотрела на него, словно он, высокий, красивый и сияющий, – творение моих рук. Наташа повела себя странно, застыла без движения и вдруг порывисто отшатнулась от него к двери, словно ее сбила набежавшая волна. Я ухватила край не то длинной блузы, не то короткого платья, похожего на автомобильный чехол:

– Наташа, подожди, ты куда? Пошли с нами завтракать.

Она мелко затрясла головой.

– Идем, идем, – уговаривала я, вталкивая ее на кухню.

За столом она не вымолвила ни слова, затравленно глядела на Андрея. Стараясь сгладить неловкость, я говорила без остановки и поймала себя на мысли, что добавляю, совсем как мама: «Правда, Андрюша?

Помнишь, Андрюша?» Наташа меня потрясла: неожиданно встала, острая и прямая, как весло:

– Мне надо домой! Я потом! Я как-нибудь зайду, – выдохнула она и вышла.

Мы с Андреем переглянулись.

– Экзальтированная особа, ничего не скажешь, – вздохнула я. – Зачем приходила? Не обращай внимания, она всегда была немного странная.

– Нормальная девушка, – пожал плечами Андрей. – По-моему, просто в семье проблемы. Это бывает.

– Демоническая женщина, – позже прокомментировала Ольга, заливаясь циничным смехом. – Она же мужиков нормальных боится. Ты что, не поняла? Живет с какими-то чмошниками. Хотела бы я глянуть, хоть одним глазком, как она с ними спит.

Мы познакомились с Наташей в магазине. В Ивангороде. Она приехала к друзьям на дачу и заблудилась. Без возраста, маленькая, худая, как высушенный уж, она путалась в длинном пятнистом сарафане, когда шла. На лбу была повязана красная шерстяная нить. Пока я выводила ее к остановке, она тараторила о таком, что и близким друзьям не всегда расскажешь. Я даже вслушиваться боялась. В коконе того фантастического бреда я не могла отделить правды от вымысла. Наташа торопливо записала мой телефон и через неделю позвонила.

Она знала три иностранных языка, играла на флейте и вязала крючком шерстяные шедевры, неприменимые в обыденной жизни: полосатый колчан для стрел или попонку на сомалийского ослика. Наташа приходила на помощь по первому зову. К ней тянулись люди с трудной судьбой. Брали в долг и всегда без отдачи.

Я позвонила ей пару раз днем, но она не брала трубку. Можно ли упрекнуть меня за то, что я забыла о Наташе и ее бегстве спустя несколько часов? Жизнь моя вращалась двести сорок семь дней вокруг Андрея, его слов и дел. Когда корабль наш стремительно пошел на дно, меня затянуло в широкую воронку обиды и недомолвок, я и не вспомнила об этом странном случае, только позже, когда уже что-то исправить и изменить было невозможно.

Я провожала его в прихожей, целовала на прощание и уже скучала по нему, едва дверь закрывалась, и многократным эхом звенели длинные тени на полу, солнечные блики в окнах: «До вечера, милая. Милая». Я кружилась перед зеркалом под музыку, я замирала, вспоминая какую-нибудь его фразу или жест. Я была абсолютно счастлива. Не знаю, куда уж больше?

Андрей часто летал во сне. Один и тот же сон, как он, человек-самолет, летит и летит сквозь пустынную синь.

«Мои руки, мои кисти – это мои элероны, только приближаюсь к земле, двигаю ими и ухожу в набор, – однажды утром рассказал Андрей. Он крутил головой по сторонам, показывая, как искал крылья за спиной. – А главное, я никогда не вижу своих крыльев – оглядываюсь, пытаюсь их увидеть, а вижу только свое тело».

Говорят, самое скучное в жизни – чужие сны и чужой блуд. Может, и так, когда сны чужие, как фотоальбомы, навязанные в гостях, смотришь и ждешь, подавляя зевоту, кончатся они наконец? А если это сны любимого человека, ты слушаешь, затаив дыхание, в надежде, что промелькнешь в его снах, в его ночной жизни зашифрованной белой чайкой. Но он был один, совсем один. И я зябла от рассказов о ночных полетах и чувствовала, как неохотно он впускает меня в свою жизнь, как становится замкнут, едва заходит речь о его прошлом, об ушедшей от него жене.

Месяц назад мы переехали к Андрею. На Фонтанку. Неуютная, нескладная квартира с пыльными вытянутыми окнами, в которых скучало мутное солнце, с ванной посреди кухни и потолками настолько высокими и надменными, что, когда я разглядывала лепнину на них, кружилась голова.

Конец августа выдался теплым и сухим, ничто не напоминало о том, что лето прошло. Мы засиживались на балконе до поздней ночи, а низкое небо, перечерченное млечным путем, осыпалось звездами, и не хотелось думать о коробках и сумках, загромоздивших коридоры. Разобрать их не доходили руки. Я устраивалась в шезлонге на балконе, куталась в причудливое ажурное тряпье. Квартира досталась Андрею от бабки в наследство с многократным эхом пустых комнат, фарфоровыми пудреницами, статуэтками, этажерками, с неистребимым запахом полыни и сырости, запахом прошлого века. Но все тогда было в радость, и каждый день, проведенный порознь, сулил встречу вечером, от этого легки были дни, так светлы, как прогулка по летнему утреннему лесу.