— Я всю квартиру перерыл, — сообщил Горохов. — Ничего подозрительного. Вот разве что тетрадка… — Макс протянул Генке ученическую тетрадь.

Самокатов ее полистал.

Все двенадцать листов заполняли стихотворные строчки. Это была поэма под названием «На смерть любимой Риты».

— Хм, странно, — сказал Самокатов, пробежав поэму глазами. — Как будто он не про собаку пишет, а про свою невесту.

— Я тоже так подумал, — кивнул Горохов.

Генка подошел к книжному шкафу. И обратил внимание на небольшую фотографию в рамке. Он взял фото с полки.

— Горох, смотри.

На фотографии был снят мужчина в черном. Вернее, на снимке он был в белом. В белой рубашке и белых брюках. Рядом с ним стояла пожилая женщина. Они улыбались.

— Это ж Марья Сергеевна! — воскликнул Макс.

— Точно!

И действительно, с фотоснимка на ребят глядела их первая учительница — Мария Сергеевна Афонькина. Она учила их с первого по четвертый класс.

— Гляди, как он на нее похож, — заметил Генка. — Нос такой же и глаза.

— Да, да, — поддакнул Макс.

Ребята озадаченно переглянулись. До этого момента мужчина в черном представлялся им фигурой таинственной и мрачной. И вдруг он в одну минуту предстал в совершенно ином свете. А именно — сыном их первой учительницы.

— Слушай, Самокат, а что, если мы не туда заехали? — сказал Горохов.

— В каком смысле?

— Ну, все гораздо проще. И тобой никто не манипулирует.

— Насчет манипуляции, между прочим, ты говорил, — напомнил другу Генка.

— Да, говорил! — запальчиво ответил Макс. — Потому что ты стал вопить: «Я не врубаюсь — сны это или не сны!»

— Я и до сих пор не врубаюсь, — сказал Самокатов.

Но в душе у Генки уже начали зарождаться сомнения. Может, и впрямь, все гораздо проще?.. Ну, например, он элементарно перезанимался. А что?.. Конец года. По всем предметам то контроша, то зачет… Опять же у него сейчас переходный возраст, во время которого всякие психические отклонения бывают… Вот потому-то ему кошмары и снятся… А царапины, шишка и укус?.. Да мало ли где он мог себя незаметно оцарапать, ударить или укусить.

«В общем, — решил Генка, — все это полнейшая…»

Самокатов не успел додумать. Потому что вдруг увидел… фонарик.

И все Генкины доводы рухнули, как карточный дом.

— Горох, это же мой фонарь, — медленно произнес Генка. — Я его здесь оставил. Во сне…

— С чего ты взял, что он твой?

— Видишь, изолентой замотано, — показал Самокатов. — Это я замотал.

Горохов попытался найти логическое объяснение:

— А что, если твоя мать сюда приходила? Или отец.

— Зачем им сюда приходить? — пожал плечами Генка.

— Ну мало ли, — тоже пожал плечами Макс.

— Даже если они и приходили, то не стали бы брать мой фонарик. У них свой есть.

В Генкиной голове снова роем закружились ставшие уже такими привычными вопросы: значит, это был не сон?.. или сон?.. или не сон?.. или сон?..

— Вот блин! — угрюмо буркнул Самокатов.

— Да все нормально, Самокат! — бодренько откликнулся Горохов. — У нас же теперь зацепка имеется…

— Зацепка?

— Ну да! Марья Сергевна. Надо ее расспросить о сыне.

Генка тут же ухватился за эту идею.

— Так погнали в школу, Горох! Афонькина, наверное, сейчас там.

— Погнали, — сказал Макс. — Заодно и на уроки сходим.

— Ой, мне ж надо еще двойбан исправлять, — вспомнил Самокатов. — Так в лом к этой Нестеровой подходить…

Но Генка все же пересилил себя и подошел к учительнице. Та выглядела еще более мрачно, чем обычно. Раньше у нее хоть заколка для волос была коричневого цвета. Сейчас же на Нестеровой все сплошь было черным. Даже серьги в ушах.

— Екатерина Васильна, а можно двойку по русскому исправить? — спросил Самокатов.

— Надо не исправлять двойки, а не получать их, — холодно ответила учительница.

— Да я случа-а-йно ее получил, — притворно заныл Генка.

Нестерова молча буравила Самокатова своими глазами-ледышками. Генке неприятно стало от ее взгляда. Вдобавок он еще вспомнил, как учительница вынимала у него из груди сердце. От этих воспоминаний Самокатова прямо в дрожь бросило.

— Ладно, — сказала Нестерова. — Приходи послезавтра к часу в учительскую. У меня будет «окно», и я тебя поспрашиваю.