И Макс скрылся за дверью загса.

Генка отошел к парапету и, облокотясь, начал глядеть на мутную воду Фонтанки. В голове у него закрутилась дурацкая песенка: «Чижик-пыжик, где ты был?» — «На Фонтанке водку пил…»

Вскоре появился Горохов. С улыбкой до ушей. В руке он держал «Заявление о вступлении в брак» Афонькина и Курочкиной. Оно представляло собой стандартный бланк-вопросник.

Из письменных ответов Курочкиной мальчишки узнали, что Рита родилась в Питере, в браке ранее не состояла и — самое главное! — жила по адресу: Поганый тупик, 9.

— Это чистейшая залепуха! — убежденно воскликнул Самокатов. — Такого названия быть не может!

— А вот и может, — возразил Горохов. — Я по карте смотрел.

— По какой карте?

— У матери на работе телефонный справочник есть, и там, в самом конце — карта города. Поганый тупик находится недалеко от Витебского вокзала.

— Ни фига себе, — сказал Генка.

— Странно только, что Курочкина номер квартиры не указала.

— Наверное, это частный дом.

— Откуда у Витебского вокзала частные дома? Там же почти центр.

— М-да. И правда, странно.

Макс сплюнул в Фонтанку.

— Ну что, Самокат, рулим в Поганый тупик?

— Рулим, Горох.

И «прирулили» ребята… на кладбище. Но на сей раз не на собачье. Впрочем, оно мало чем отличалось от собачьего. Те же надгробия, те же цветочки с веночками на могильных плитах… Только вместо карлика дорожки подметал великан под два метра ростом.

— Клевое она себе местожительство в заявлении указала, — хмыкнул Генка, озирая кладбищеский пейзаж.

— Да уж, — фыркнул Макс, — прикольная девчонка эта Курочкина.

— Интересно, почему она написала адрес кладбища?

— Да нипочему. Взяла с потолка первый попавшийся адрес.

— Не-е-т, — задумчиво тянул Самокатов. — Тут что-то другое. Давай-ка здесь все осмотрим.

— Ну давай, — без особого энтузиазма согласился Горохов.

И друзья принялись бродить между могил, читая надгробные надписи.

Бродили-бродили и забрели в самый отдаленный уголок, где уже давно никого не хоронили. Это была старейшая часть кладбища. С массивными старинными надгробиями.

Макс широко зевнул. Унылое место навеяло на него сонливость.

— Самокат, а что ты, собственно говоря, хочешь здесь найти?

Генка и сам толком не знал — что.

— Пошли отсюда, — снова зевая, предложил Горохов.

— Ладно, пошли.

И тут Генкино сердце подпрыгнуло, будто мячик. А сам он застыл с вытаращенными от изумления глазами.

— Горох, вон Курочкина стоит.

Макс посмотрел, куда указывал Самокатов, но никого не увидел.

— Где?

— Да вон же!

Только теперь до Макса дошло, что Генка указывает на надгробную статую.

— Памятник, что ли? — все же решил уточнить Горохов.

— Ага, памятник. — Самокатов от волнения сглотнул. — Это она, Горох…

Да, перед Генкой была мраморная Курочкина. Девочка стояла на невысоком постаменте, скорбно скрестив руки на груди.

Ребята подошли ближе. И прочли надгробную надпись:

— Вот так фишка, — присвистнул Макс.

А Генка слова не мог вымолвить. Такого крутого поворота он от Курочкиной не ожидал. Мало того, что она толкнула его под поезд, мало того, что укусила за губу, мало того, что хотела выйти замуж за Афонькина — она еще и умерла в прошлом веке.

Горохов между тем деловито осмотрел надгробие.

— Гляди, Самокат, — кивнул он на надпись, выведенную белой краской:

— А что это такое? — спросил Генка.

— Могила посещается, — расшифровал сокращение Макс. — Ее инвентарный номер — двадцать четыре.

— А зачем это написали?

— На всех старых могилах так пишут. Потому что если за могилой никто не ухаживает, на этом месте других хоронят.

— Откуда ты знаешь?

— У меня же дедушка в похоронном бюро работает.

Самокатов вновь взглянул на мраморную Курочкину.

— Я офигеваю, — пробормотал он.

— Да брось ты, Самокат, офигевать! — хлопнул друга по плечу Горохов. — Все о'кей! Мы на верном пути!

— То есть? — не понял Генка.

— Сейчас выясним у сторожа, кто посещает эту могилу. И опять пойдем по следу.

Друзья вернулись к кладбищенским воротам. И Макс завязал разговор с великаном — по той же схеме, что и с карликом на собачьем кладбище.