Но ещё мне казалось - нельзя просто забыть умершего человека. Надо обязательно вспомнить о нём что-то хорошее… Мир праху вашему, Вэл и Вольф. Кроме меня, некому оплакать вашу смерть, как оплакали погибших с платформы их родные и знакомые.

Джип мчался в пыльную бурю раннего утра, мощными фарами подсвечивая перед собой первые несколько метров дороги. Я смотрел на исчезающее и появляющееся покрытие дороги, на облачные круговерти пыли, взрывающееся при нашем приближении… Наверное, я сентиментальный романтик. Мне вдруг изо всех сил захотелось найти слова, которые увенчали бы мои размышления о мёртвых, чтобы хоть в какой-то мере сделать их смерть не бессмысленной.

И когда я нашёл эти слова, я решил, что ребятам их слышать необязательно. Они о своих соседях и знакомцах с платформы и так знают, что всё было не зря.

Зная, что дети-призраки меня слышат, когда я говорю про себя, чётко проговаривая слова, я обратился и к Карлу - представил его угрюмое лицо (и почувствовал короткое движение за спиной, в зеркальце - тяжёлый взгляд исподлобья): "СчастлИв, кто посетил сей мир в его минуты роковые…" И, будто в насмешку, снова увидел в воображении, как беспомощно падает маленький призрак слева от Таис, как покорно ползёт к слизняку, чей агрессивный хозяин легко прорвал его защиту. А за ним ещё четверо ребятишек.

"Его призвали всеблагие, как собеседника, на пир…" Оборачивается Вэл - и я вижу его пустой скафандр на полу, а неподалёку - безволосая голова с напрочь содранным лицом - багровые от крови остатки того, что раньше называлось лицом…

"Он их высоких зрелищ зритель, он в их совет допущен был…" Что-то надменно спрашивает Вольф, а через секунды смотрит на детей глазами инопланетного чужака из чёрных от крови глазниц…

"И заживо, как небожитель, из чаши их бессмертье пил!.."* Винсент, ободрённый помощью, убивает слизняка. И - в первый миг бледнеет при виде влетающих в зал двух тварей, а в следующий - его уже нет…

Пусть считают меня наивным дураком ("… кроме одного блаженного!"), но я, про себя же, завершил так: "Посвящается всем погибшим на Сцилле".

Мою ладонь стиснули изо всех сил. Таис смотрела в ветровое стекло, её лицо кривилось от странной натуги. С минуту понять не мог, что с ней. Потом стало жарко от понимания: девочка хотела плакать - и не умела, хотя, может, до конца и не поняла значения этих строк… Обнял её: ты со мной, ты не одна, выплачься…

Машинальный взгляд в зеркальце - на других детей (не шелохнутся), на Карла. Замкнулся. Высокомерный, как Вольф. Набычился, как Вэл.

Да фиг с тобой… Плёнку всё равно победил я, а не ты. И детей я вывез с этого вашего жуткого полигона. Хотя последнее для тебя - мелочь, не стоящая внимания.

Но что-то заставило меня приглядеться к Карлу пристальнее. Покачиваясь - утешая девочку, в зеркальце я наблюдал, как устоявшийся вокруг него красный ментальный фон, указывающий на внутреннюю агрессию, постепенно сменяется сначала холодными, серо-голубыми полосами, постепенно смешивающимися с более тёмными, близко к чёрным - цвету смерти. Что это с ним?

Самодисциплина без стимуляторов хромает: ладонь Карла внезапно дёрнулась к бедру, где обычно у него в боковых скобах крепился лазер. Раскрытые пальцы схватили пустоту. Повисли на секунды и медленно опустились. Лицо спокойное, как обычно. Но морщинка между бровями не пропала.

Он почувствовал, что на него смотрят. Кинул взгляд на зеркальце и снова опустил. Удивлённый и встревоженный, я быстро обшарил глазами энергополя ребят и детей-призраков в салоне. Черноты на них нет. Значит, нам всем ничего не грозит? Всем, исключая взрослого призрака? Жаль, я не помню значения других ментальных цветов, кроме красного и чёрного… Чёрт, не собирается ли Карл покончить с собой? С этого упрямца станется…

Нет, вряд ли. Не тот характер. Даже в безвыходном, казалось бы, положении в зале полигона он не собирался умирать, предпочитая, чтобы за него умирали другие… Может, надо было осмотреть его полностью? Может, кроме повреждённой руки, у него есть раны посерьёзнее? Опять-таки характер - сказал бы сразу… Так в чём дело? И эта морщинка, как будто он вслушивается в пространство и слышит что-то беспокоящее его. Но почему тогда он молчит? Что-то слышит, но сомневается - стоит ли говорить? А дымный чёрный цвет заполняет всё больше и больше пространства в его поле.

Заранее себя хоронит - интуитивно вдруг понял я.

– Шериф, останови. Вестар, слышишь?

– Ага, сейчас тормозну.

Успокоившуюся девочку я оставил в кабине, а сам перешагнул сиденья в салон. По едва уловимым намёкам, витающим в пространстве, я нащупывал начало разговора с Карлом - того обстоятельного разговора, который предпочёл бы оставить на потом, когда мы все оказались бы на платформе.

Я сел напротив него - Доминик лениво отодвинулся, не снимая руки со ствола лазера. Огнемёт от поселковой охраны, со скрученным дулом, он укрепил в застёжках рукава. Так, чтобы ствол всегда касался ладони. Тоже профессионал.