Шрифт:
– Не могу я огорчить Фросеньку, - так тихо, что окружающим пришлось склониться над его головой, произнес Сербин. – Она и так со мной эту ночь пережила, ни на шаг не отойдя. Можно сказать, своим телом меня прикрывала.
Путник надолго замолчал, собираясь с силами. Затем снова тихо заговорил…
– Да, и к доктору – Михал Артемычу я привык, доверяю ему. Остаюсь! – поставил точку в разговоре Сербин.
Военком Соловьяненко только развел руками.
– Но у нас к вам еще будет очень серьезный разговор, товарищ Сербин, - произнес он. – Выздоравливайте, набирайтесь сил. Все, что нужно, мы обеспечим.
Военные вышли, а Иван Мастеровенко и доктор стали готовить Леонида к перевозке в дом Мастеровенковых.
Глава 17
К концу февраля Путник уже вставал с кровати и понемногу гулял с Фросей по усадьбе Мастеровенковых.
Рубец на спине, разошедшийся в некоторых местах после перестрелки в больнице, полностью затянулся, покрывшись тоненькой, прозрачной кожицей багрового цвета.
Покой и тишина, коими окружила его Фрося в доме своего отца, ее ненавязчивая любовь, постепенно ломали жесткий характер Леонида, делая его мягче и покладистее. Трудовая жизнь в многолюдном подворье Мастеровенковых, занятых мирным, созидательным трудом, была непривычна Леониду, но настраивала на спокойный, благодушный лад, хоть и не ложилась на сердце. Слишком живы еще были воспоминания о прожитой военной жизни, а более того, о зверствах, учиненных бандой Сердюка на родном хуторе…
Хозяин дома – Иван Лукич избегал разговоров на темы политики и новой власти, и лишь однажды, глубоко вонзив вилы в копешку сена, грустно сказал:
– А ить придет время, не за горами уж оно… Придет… И отберут у нас всё голодранцы – и мельницу, и кузню, и скотину, и землицу нашу – всё отберут!
– Это почему же, Лукич, ты так думаешь? – спросил Сербин.
– А потому, работать на земле никто не хочет. Всё хотят в одну коммунию свести и сообща, значит, пользоваться. А хозяином над коммунией поставить самого ярого злыдня – Пашку Коробченка, который своего хозяйства не создал по причине лености своей непобедимой, но зато орет больше всех на митингах, что объединять всё сельское хозяйство в коммунию надо.
– Не пойму, зачем это? Ведь каждый на своей земле хозяин! И каждый знает, как получить от своей земли урожай, способный семью прокормить! Отдай землю в общее пользование, она же ничья будет… Какой за ней уход тогда?!
Иван Лукич внимательно посмотрел на Сербина и сказал:
– Вот то-то же! Обчее – значит, ничье! Бери, что хошь! Всё обчее… Ох, наплачемся мы ишо, Ленька!
– Да не бывать… - вдруг завелся Сербин…
– А ну, цыть! – оборвал его Иван Лукич. – Тебя все одно воевать заберут, так что не встревай в наши дела! Может, хочь Фросеньку убережешь… Да детишков нарожаете, продлите родовы нашие…
– Да не пойду я больше воевать! – в сердцах выпалил Сербин.
– И думать забудь, чтобы новой власти противиться! – Лукич вырвал вилы из стога. – Ты не смотри, что Димка Соловьяненко сосунок ишо! Шлепнет за саботаж, и рука не дрогнет! Не ты первый! На базаре он собственноручно поставил к стенке пять бабок хуторских, и как спекулянток расстрелял… Ему жизнь человечья – ништо!