После обеда они пошли зигзагами: север — запад — юг, север — запад — юг — и вышли в океан на расстоянии трех километров от берега. Они проклинали рыбу, которой не было, и жару, которая была. Они сбросили шорты и переоделись в прихваченный из дома плавки. Солнце жарило их и без того уже темно-бронзовые тела. Они бросали сальные шуточки, болтая о женщинах в таком тоне, как если бы обсуждали сравнительные достоинства японских машин, на которых во Владивостоке все тогда были помешаны. Постепенно они стали все больше налегать на выпивку, предпочитая лишний раз пропустить рюмашку водки с холодным пивом, чем безрезультатно выслеживать рыбу.

Ослепительно синий океан был спокоен. Казалось, его поверхность смазана маслом. Волны плавно перекатывались под «Лилианой». Двигатель издавал монотонный звук: «чак-чак», «чак-чак» — который со всей очевидностью можно было не только слушать, но и чувствовать.

Небо было голубым, как пламя газа.

Водка и пиво. Водка и пиво.

Коля широко улыбался, отвечал, когда к нему обращались, но больше старался находиться вне поля зрения.

В пять появились акулы, и день, наконец, обрел какую-то остроту.

Минут за десять до этого Ким начал готовить какое-то новое угощение и, стараясь привлечь рыбу, сбрасывал в волны полные ведра вонючей, пережеванной приманки. Он и раньше проделывал это раз десять, но безо всякого успеха. Однако даже под сверлящими взглядами разочарованных клиентов он всем своим видом выражал уверенность в правильности того, что делает.

Василич первым заметил со своего капитанского мостика какое-то оживление на воде. Он крикнул в микрофон: «Акулы! Акулы за кормой!»

Мужчины столпились вдоль борта. Коля отыскал местечко между отцом и Пашей. Протиснулся.

— Сто метров! — рявкнул Василич.

Коля изо всех сил пытался сконцентрироваться на колышущейся поверхности океана, но разглядеть акул не мог. Солнечные лучи рассыпались бликами по воде.

— Пятьдесят метров!

Несколько человек одновременно издали вопль радости. В следующее мгновение и Коля увидел плавник. Затем второй. Еще два. И, наконец, целую дюжину. Неожиданно из одного завихрения на воде вырвалось шипение.

— Клюет! — заорал Паша.

Саша бросился в кресло, вмонтированное в палубу, позади вздрагивало удилище. Как только Ким закрепил его ремнями, Саша выпустил глубоководную оснастку из металлической коробки, в которой она помещалась.

— Смотри, не стань ее обедом! — пошутил Миша.

— Ни хуя, — ответил Саша, — но и жрать я ее не собираюсь, хотя улизнуть, суке, не дам.

— Да, акула — дерьмовая рыба. — подтвердил отец.

Во втором ряду как будто кто-то тоже схватил наживку и потянул за удилище. Миша тут же занял второе кресло.

Это был самый волнующий момент, какой Коля мог наблюдать. Хотя он и не впервые бывал на подобном судне, каждый раз с благоговением следил, как мужчины боролись со своей добычей. Одни кричали, ругались, другие же подначивали первых. Мышцы рук были напряжены. На шеях и висках пульсировали вены. Они тяжело дышали, тянули, закручивали и раскручивали. Закручивали и раскручивали. С них ручьями тек пот, который кореец вытирал грязной тряпкой, чтобы пот не застил им глаза.

— Держи лесу туго!

— Не дай суке сорваться!

— Проведи ее еще не много!

— Пусть она выдохнется!

— Она уже выдохлась!

— Смотри, снасть путает!

— Это уже целых пятнадцать минут!

— Е-мое, Саш, ее любая баба бы уже притаранила!

— Вить, отъебись!

— Здоровая! Метра три!

— Еще одна! О, бля! Держись!

— На хуй, нам две?

— Отпустим!

— Сначала мы их прикончим! — внес ясность отец. — Акул никто не отпускает живыми. Верно я говорю, а, Василич?

— Ким, ты бы принес ствол, — сказал отец через пару минут ожесточенного мата.

Ким кивнул и бросился вниз.

— Какой ствол? — с трудом переводя дыхание, спросил Коля.

— У них на борту есть пистолет «макаров», как раз для того, чтобы стрелять акул, — спокойно объяснил отец.

Кореец быстро вернулся с «макаровым».

Виктор взял пистолет и встал в борту. Коле страшно захотелось зажать уши руками, но он не решился. Друзья отца стали бы смеяться над ним, и отец страшно бы разозлился.