Турецкий присоединился к ним. Минут через пять в зал вошел маленький человек в замшевом, затертом чуть ли не до дыр пиджаке. На шее у мужчины был повязан шелковый платок, тоже изрядно заношенный.

Мужчина уверенно прошел на последний ряд, сел за пульт, которым было оборудовано крайнее кресло, и извлек откуда-то большой серебристый микрофон.

— Раз, два, три, — произнес он в микрофон. Покрутил какие-то ручки на пульте и повторил, на этот раз громче и яснее. — Раз, два, три! Хорошо. — Мужчина запрокинул голову и сказал куда-то наверх. — Механик, выключайте свет!

И, словно по мановению волшебной палочки, свет в зале мягко потух.

— Добрый вечер, уважаемые зрители, — заговорил мужчина в микрофон. — Сегодня я рад представить вашему вниманию один из лучших фильмов Пьетро Паоло Пазолини «Сало, или Сто двадцать дней Содома». Фильм идет на итальянском языке, я буду переводить. Итак — приступим, помолясь!..

После сеанса Александр Борисович подошел к переводчику.

— Извините, можно задать вам пару вопросов?

— А вы кто?

— Зритель.

Переводчик подозрительно прищурил отекшие с похмелья веки.

— И что вам не понравилось? — грубовато спросил он. — Я плохо переводил?

— Да нет, я…

— Еще скажите, что я пьян! — проворчал переводчик.

— Да нет, вы меня…

— Подумаешь, дернул стопочку-другую, — продолжал нудить он. — В чем проблема-то? Голос у меня от выпивки не садится. А фильм этот я наизусть знаю. Могу с закрытыми глазами озвучить. — Переводчик сделал паузу, чтобы перевести дыхание.

— Об этом я и хотел с вами поговорить, — сказал Александр Борисович, воспользовавшись паузой. — Этот фильм часто у вас идет?

— Чего? Фильм? «Сало»-то? — Переводчик почесал встрепанную голову. — Ну, раз в два-три месяца бывает. А что?

— И вы один озвучиваете этот фильм? Или у вас есть сменщик?

Переводчик грустно усмехнулся.

— Один. Как есть один. Я тут вообще по переводам с итальянского один. Раньше нас трое было, но зарплата-то знаете какая? Вот остальные двое и разбежались. А я вот остался. Я, видите ли, искусство люблю, — патетически добавил он.

«Кирнуть ты любишь, а не искусство, — подумал Александр Борисович. — А руководство музея смотрит на твои выкрутасы сквозь пальцы, потому что ты у них единственный и незаменимый».

— Это какие-нибудь прочие в посольства или в богатые фирмы устраиваются, — продолжал разглагольствовать переводчик. — А я не такой. Это для них бизнес пуще неволи, а для меня деньги не главное. Деньги, вообще, тьфу! А искусство… Знаете, как говорили древние римляне? «Арс Лонга» — вот как! Что в переводе на русский означает — искусство вечно! Так-то. А вы говорите — бизнес.

Александр Борисович терпеливо ждал, пока переводчик выговорится, не перебивая и не поддакивая, чтобы не раззадорить его еще больше.

Наконец, тот прервал свою пафосную речь, и Турецкий решил поскорее взять инициативу в свои руки.

— В зале всегда немного народу? — спросил он.

— В зале-то? Ну да, немного. Такие фильмы вообще немногие смотрят. Это же классика! Искусство для элиты!

— Понимаю, — кивнул Александр Борисович. — Наверное, в зал приходят одни и те же люди?

Переводчик наморщил лоб.

— Я бы так не сказал, — строго проговорил он. — Искусство все шире шагает в массы. Его смотрят все новые и новые тысячи людей. Каждое поколение открывает для себя в этих фильмах что-то новое! Сегодня классику смотрят миллионы, если не миллиарды!

— Но вы ведь сами сказали, что кино — элитарное искусство, то есть — искусство для избранных, — напомнил, скрывая улыбку, Турецкий.

Переводчик подвигал бровями, соображая и борясь с противоречием, после чего вынужден был признать:

— Да. Пожалуй, так.

— Значит, вы видите в зале одни и те же лица? Ну в основном?

— В основном? — Переводчик подумал и кивнул: — В основном, конечно, да.

— Некоторые из них должны были вам примелькаться.

— Кто? — не понял переводчик.

— Лица, — пояснил Александр Борисович. — Зрители.

— Зрители-то? А, ну конечно. Зрители здесь одни и те же, — сообразил, наконец, переводчик. — Ну в основном те же. Хотя бывают и новые лица. Видите ли, в последнее время все больше и больше молодых людей…