Женщина сидела в ванне, оцепенев от ужаса. Она не старалась освободиться, за несколько часом руки у нее просто затекли и онемели.

— Вот и молодец, — тихо приговаривал он, намыливая ей живот. — Будешь чистенькая, как кукла. И мы с тобой поиграем. Кстати. Забыл спросить — тебе нравится Тициан? А Рембрандт?

Женщина замычала и дернула головой.

— Что? Нет? — Он усмехнулся. — Хорошо. На этот раз мы, пожалуй, выберем что-нибудь другое. Как ты относишься… м-м… к Микеланджело да Караваджо?

Женщина молчала, с ужасом глядя на то, как страшная мускулистая рука намыливает ей груди.

— У тебя красивая грудь, — улыбнулся он. — Впрочем, я тебе, наверно, об этом уже говорил. Говорил?

Женщина снова замычала и отдернула лицо от струи воды.

— Ой, прости. Должно быть, вода попала тебе в нос? Ничего, чище будет. Так на чем мы остановились? Ах да — Караваджо. Караваджо был отличный художник. Родился он ровно на четыреста лет раньше меня — в тысяча пятьсот семьдесят втором году. Знаешь, в чем была его особенность? Нет? Караваджо всегда писал картины с натуры. С натуры, и только с натуры! Он не любил рисовать по памяти. Для работы ему нужна была плоть. Живая человеческая плоть! Ты меня слушаешь?

Женщина сидела в ванне ни жива, ни мертва. Мокрые волосы прилипли к лицу и ключицам. Тогда он заботливо откинул их с лица и пристально посмотрел девушке в глаза.

— Ты очень красивая. Пожалуй, самая красивая из всех, кого мне довелось… С кем мне довелось работать, — нашел он нужную формулировку. — Давай помоем тебе волосы. Обычно я их отрезаю, чтобы не мешали. Но ты — особый случай. У меня есть отличный шампунь от перхоти. У тебя нет перхоти? Неважно. Вот, посмотри!

Он взял с полочки флакон и показал девушке.

— Шампунь и ополаскиватель в одном флаконе! — торжественно произнес он. — Покупал в фирменном магазине. Видишь, я на тебе не экономлю. Давай сюда волосы… Да не бойся, я буду осторожен. Но глаза тебе лучше закрыть.

Продолжая бормотать себе под нос, он тщательно помыл женщине волосы шампунем. Потом зачесал волосы назад и сполоснул ей лицо. Оглядел лицо и удовлетворенно кивнул:

— Ну вот. Теперь полный порядок. Кажется, я рассказывал тебе о Караваджо? Так вот, этот парень был отличным негодяем. Он постоянно нарывался на драки. Однажды ему не понравилось, как официант подал ему блюдо с едой, и он надел это блюдо официанту на голову. Представляешь? — Продолжая натирать тело девушки мочалкой, он тихо засмеялся. — Думаю, это было очень забавно. В другой раз Караваджо напал на своего врага из-за угла, поздно ночью, со спины. Напал и ударил его в затылок шпагой. Как видишь, этот парень не церемонился и не заморачивался по поводу чести и морали. Отъявленный был подонок, но при этом — гениальный художник! Вообще, ты никогда не обращала внимания на то, что все гении были большими мерзавцами? Микеланджело убивал людей, чтобы правдиво изобразить на холсте трупы. Поэт Некрасов проигрывал крестьян в карты. Пушкин наставлял рога друзьям. Лермонтов пускал про приятелей сплетни и высмеивал их «за глаза» перед дамами. Цветаева сдала дочерей в детский дом, где одна из них умерла от голода. Брюсов заставил любовницу — молоденькую студентку — покончить жизнь самоубийством. Впрочем, что это я все про писателей и поэтов… Художники тоже были хороши. Ван Гог стрелял в Гогена. Между прочим, стрелял в спину. Поль Верлен стрелял в Артюра Рембо. Прострелил ему руку и сел за это в тюрьму. Как видишь, гении — лютые мерзавцы.

Женщина вдруг закатила глаза и задергалась в ванной, словно ее забила судорога. Он испуганно посмотрел на нее и взволнованно спросил:

— Что случилось?

Она замычала и задергала головой из стороны в сторону.

— Да что случилось! — повторил он с испугом. — Тебе нечем дышать? Ты задыхаешься?

Она судорожно закивала головой.

— О, Господи! Сейчас!

Он швырнул мочалку в ванну, протянул руку и сорвал с губ пленницы скотч, затем вынул у нее изо рта кляп. Из раскрытых губ женщины слетел страшный хрип. А в следующее мгновение она, как хищная кошка, с ревом впилась ему зубами в руку.

— А-а-а! — закричал он, пробуя вырвать руку. Однако зубы впились крепко, по руке заструилась кровь.

Одновременно пленница попыталась ударить его ногами в грудь, но из этого ничего не вышло.

— С-сука! — крикнул он и наотмашь ударил ее по лицу свободной рукой.

Женщина расцепила зубы.

— Вот зараза… — простонал он, сцепив от боли зубы, поднес покалеченную руку к глазам, и глаза его наполнились ужасом. Рука была прокушена насквозь. Более того — на ошметке кожи болтался кусочек плоти. Кровь закапала ему на фартук, а с него — на пол.

При виде льющейся на кафель крови он пришел в еще большую ярость.

— Сука, сука, сука… — рычал он.

Бросив взгляд на пленницу, он хотел было снова ее ударить, но сдержался. Он боялся забить ее в ярости насмерть, а это не входило в его планы. Нет, она будет умирать долго и мучительно, в полном сознании. Он заставит ее сожрать куски собственного тела. Заставит ее пить собственную кровь.

Он вскочил со стула и кинулся к аптечке.

Перевязка заняла минут пять. Все это время пленница не приходила в сознание. Занимаясь рукой, он время от времени поглядывал на нее с опаской и ненавистью. «Вот ведь стерва. Всего на секунду освободил рот, а она едва не перекусила мне артерию. Еще немного, и я бы мог сдохнуть от потери крови. Пришлось бы вызывать „скорую“…

При мысли о «скорой» он пришел в еще большую ярость и снова едва сдержался, чтобы не размозжить пленнице голову душем.

Наконец рана была обработана антисептиком, а рука — крепко перевязана бинтом.

Он снова вставил в рот пленнице кляп и заклеил ей губы скотчем. Потом включил холодную воду, подождал, пока она протечет, чтобы стала ледяной, и направил струю женщине в лицо.

— Ну что? Очухалась?

Женщина открыла глаза и поморщилась от боли.