Феликс сам придумал такое название – «Ночные волки». Оно казалось ему очень удачным. Когда-то была «Черная кошка», а у них получше – «Ночные волки». Конечно, это было пижонством, но нужно же хоть как-то «отрываться». Что-то должно веселить душу. И потом, почему же не оставить о себе такую память? Пусть трепещут те, кто скучно живет. Феликсу нравилось, когда перед ним трепетали. Очень нравилось.

– Сиди, – грубо приказал ему Вячеслав Никандрович. – Я еще не все сказал.

Обескураженный Феликс снова сел на табурет, с которого только что вскочил в изумлении.

– Ну? – повторил сосед свой вопрос. – «Ночные волки» – твоя работа?

Феликс смотрел на него, по-прежнему ничего не понимая.

– О чем вы, Вячеслав Никандр…

Но тот перебил его, и довольно грубо:

– Ты вот что! Ты мне тюльку-то не гони! Я к мусорам бежать не собираюсь. Говори как на духу: твоя работа или нет? Если скажешь сейчас, что нет, – встану и уйду. Если твоя – дельную вещь скажу.

– Ну ты даешь! – только и смог сказать Феликс. – Ты чего задумал, старик?

Ремизов гнул свое:

– Отвечай, о чем спрашивают.

– Да какие волки? Ты что, старый, очумел?

Ремизов поднялся.

– Ну ладно, – сказал он. – Пошел я. Нечего мне тут больше лясы точить. Дела у меня.

– Сиди! – гаркнул вдруг Феликс.

Сосед смотрел на него сверху вниз.

– Скажешь?

– Сядь! – повторил Феликс.

Ремизов поколебался и сел. Феликс уже взял себя в руки и спокойно, глядя ему в глаза, спросил:

– Ты понимаешь, куда лезешь, дурак несчастный? Зачем тебе «волки»?

Ремизов ответил:

– Знаю, куда лезу. Но ты мне так и не ответил. Да я и без твоего ответа знаю, что твоя это работа.

Какое– то время Феликс раздумывал.

– Ну хорошо, Вячеслав Никандрович, – тряхнув головой, вдруг весело сказал он. – Хорошо, будь по-вашему. Допустим, какие-то волки мне действительно знакомы. То есть я хочу сказать, что слышал о каких-то «Ночных волках». Хотя понятия не имею, откуда про них знаете вы. И что? Допустим на минутку, что я знаю. Дальше-то что?

На Ремизова не подействовал его веселый тон.

– Ты со мной не умничай, Феликс. Со мной можно и попроще разговаривать. Если твоя это работа, так и скажи, что твоя, ничего зазорного в этом нет. Ну?

Феликс сдался. Точнее, ему было интересно, что же произойдет дальше.

– Моя, моя это работа, – сказал он. – Ну? Я жду продолжения.

– О! – удовлетворенно проговорил Вячеслав Никандрович. – Чего ж тогда тень на плетень наводить? Ну так и бери меня в свою компанию.

Феликс даже рот разинул.

– Чего-чего? – еле выговорил он.

Ремизов смотрел на него с вызовом.

– Бери-бери. Не пожалеешь.

– Послушай, дядя, – сказал ему Феликс, – ты, кажется, не понимаешь, что несешь.

– Можешь не беспокоиться, – усмехнулся гость, – еще как понимаю. Вот ты как думаешь: откуда я про тебя и про «волков» знаю?

– Ну и откуда? – напрягся Феликс.

– А вот и оттуда, – ответил ему Вячеслав Никандрович. – Мы с твоим отцом где всю жизнь работали – забыл?

– Это-то я помню, – сказал Феликс. – Но я-то думал, что вот ты, например, – забыл. Я что, значит, ошибся?

В лице Ремизова произошли изменения. Черты его разгладились, стали мягче, даже добрее. Сейчас он напоминал доброго дядюшку, хотя Феликс ожидал обратного. Ведь он вспомнил о работе в органах – значит, лицо его должно было стать решительным, волевым, жестким. Таким, какое должно быть у человека, долгие годы проработавшего в НКВД.

Он это и сказал Ремизову.

– Эх, Феликс, – покачал тот головой, – это было замечательное время. Вся наша жизнь была в работе. Каленым железом мы выжигали эту оппортунистическую нечисть. А теперь? Как вождь умер, так и пошло все прахом. Хоть уволил он меня со службы, но личность была гениальная. Он хозяином был – весь мир на коленях перед ним стоял. А потом никто и не заметил, как отошли мы от социализма. Немного и оставалось достроить, чуть-чуть еще. Но умер Виссарионыч, и эти хрущевские прихлебатели погубили все. – Он немного помолчал и после паузы добавил: – А ты молодец, Феликс.

Феликс не знал что и думать.

– Слушай, старик, – сказал он. – Какой-то ты странный, ей-богу. И почему это ты считаешь меня молодцом?

Ремизов смотрел в одну точку, собираясь с мыслями. Было видно, что это с трудом ему дается, не привык он к таким длинным разговорам.

– Вот, понимаешь ты, – начал он, пробуя каждое слово как бы на вкус, – тогда, при социализме, не при этом, фальшивом, а при настоящем, когда вождь живой был, тогда богатеев не было. На самом деле не было, без дураков. Разве мы позволили бы жиреть кому? Да ни в жисть. А эти? Эти зажрались. Так что правильно ты делаешь, что экспроприируешь их, – без запинки произнес он трудное слово. Видимо, когда-то он его произносил довольно часто.