В итоге, держа ее на руках, Черный продолжил свой жизненный путь к тому, чего просто не могло не случиться.

Не было долгих часов уговоров, обещаний, судорожно сжатых кулачков, зажмуренных глаз, дрожащих от стыда ресниц, слабого протестующего лепета и прочей мути, приличествующей первому свиданию с незнакомым мужчиной. Зато были необузданные скачки, явно поколебавшие прочность кровати, потом дивана в гостиной, потом джакузи и, наконец, подоконника на кухне.

Первые несколько минут Черный еще пытался анализировать происходящее, сверяя свои ощущения с олитературенным оргазмом Басина. Но довольно быстро из головы улетучились все мысли, кроме одной: Митина и в самом деле одна из величайших трахательниц века.

Потом они наконец пили саке, ржали над Биллом, вылезшим из мокрых простыней на кровати (он, оказывается, приходил посмотреть, и как они его не раздавили – непонятно), кажется, еще пару раз трахнулись прямо на ковре в гостиной, но этого Черный отчетливо уже не помнил. Мир стал учащенно пульсировать, и дальше вечер был как-то кусками, он смутно отметил, что очень странно двигается, пожалуй, танцует, потом был момент, когда ему вдруг до боли в коленках захотелось шоколадного торта, и он то ли ездил за ним, то ли собирался, еще они, кажется, ходили на крышу смотреть на звезды… В общем, окончательно очнулся он под утро в холодной ванне с чашкой кофе в руках.

Марины уже не было. Как и когда она ушла? Обещала ли позвонить и оставила ли свой номер? Был ли он на высоте или где-то в чем-то облажался? Говорили ли они о Басине и о Бэнк оф Трейтон?…

Странные вопросы носились в гулкой пустоте черепной коробки Черного, сталкиваясь между собой и вызывая мозготрясения. В квартире царил бардак еще больший, чем в голове. И, глядя на взбудораженное свое жилище, он родил дивный по красоте слоган: «Энтропия приходит и уходит, но „Единение“ – вечно»!

Турецкий поймал себя на мысли, что совершенно зациклился на Романове.

Вот уже битый час он на все лады повторял и пережевывал сентенцию: «Пичугин – это что? Тьфу! Вот Романов – это да! Глыба! Матерый человечище!» И сентенция эта подогревалась исключительно осознанием того факта, что Романову запросто звонили от президента. Самое забавное, что характеристики, выданные Романову Школьниковым и Меркуловым, в сознании Турецкого блекли и меркли на фоне этого звонка.

А самое обидное – из романовской матерости и глыбообразности Турецкий не мог сделать никаких выводов.

Поколотив бит-боя, чтобы отвлечься, Турецкий взял два чистых листа, на одном написал «Романов», на другом – «Пичугин». «Романова» перевернул лицом вниз, а «Пичугина» обвел жирной витиеватой рамкой.

А почему, собственно, Пичугин – «тьфу», а Романов – «да»?!

Что, Пичугину не мог президент позвонить, лично? Мог. Даже запросто. Пичугин человек известный и значительный. Вполне соответствует образу высокопоставленного чиновника или посредника между государством и большим бизнесом.

Вот!

Турецкий наконец нашел формулировку: Пичугин ординарен. Прост как три копейки. И, несмотря на надувание щек и прочие признаки важности, укладывается в повседневные рамки.

А Романов – личность крайне необычная и в наше время, и в своем кругу в некотором роде уникальная. Для него всякие эзотерические эффекты, которым человек прагматичный вроде Пичугина или Чеботарева не придает никакого значения, имеют первостепенную важность. Потому что на подобной чертовщине держится его власть, и мифы вокруг своего имени ему приходится регулярно подогревать.

Мораль: в свете этих соображений следует заново пересмотреть экспертное заключение по поводу взрывного устройства…

И без того не слишком стройные рассуждения прервал телефон. Это был Меркулов, предложивший немедленно поделиться своими соображениями. На него давил генеральный.

Турецкий честно ознакомил Константина Дмитриевича с плодами своих размышлений.

– Я что-то не пойму, – озабоченно произнес Меркулов. – По словам эксперта Лагутенко, нормальный человек не стал бы открывать чеботаревский портсигар, зная, что он заминирован, – слишком опасно. Да как бы и незачем: Чеботарев сам бы его открыл и подорвался. Верно?

– Да. Но Романов, как мы выяснили, не есть человек обыкновенный и среднестатистический. Если ему понадобилось поразить воображение Чеботарева, он вполне мог все это подстроить. Например, он напророчил Чеботареву, что того убьют, и только он, Романов, способен отвести угрозу. Тогда следующий его шаг? Например, предсказать какую-нибудь колоссальную подвижку в газовом бизнесе, Чеботарев поверит и…

– Уж не хочешь ли ты сказать, Александр, что в итоге Романов Чеботарева все равно уберет, чтобы не разболтал, что романовское прорицание не сбылось или, того хуже, не выяснилось, что Романов сознательно всех мистифицирует?