— Юрий Максимович! Я готов! — весело крикнул он.

Максимыч обнаружился в кабинете, где был уже накрыт столик возле дивана. Тарелки, бокалы, нарезанные и красиво уложенные помидоры, огурцы, перцы и зелень. Определялись плошка с маслинами и бутербродики-канапе с икрой. Рядом стояла ваза с фруктами.

У Митьки голова закружилась от голода.

— Теперь я приму ванну и будем ужинать. Съешь бутерброд, а то впадешь в кому, — рассмеялся Максимыч. — Хочешь альбомы посмотреть? Эпоха Возрождения.

— Ага, — уплетая икру, кивнул Митька.

— Только руки вымой!

Слопав еще два бутерброда, сцапав гроздь винограда, Митька решил, что, пожалуй, хватит, а то неприлично... Так можно все стрескать. И вернется Максимыч к пустому столу...

Оленин вышел на кухню.

— Митя? — позвал из ванной учитель. — Давай-ка потри и ты мне спину.

Митя взял намыленную мочалку. Максимыч поднялся, постоял перед мальчиком во весь рост. Словно демонстрируя свои бедра и низ живота. Затем повернулся, присел. Митя тер изо всех сил, стараясь не анализировать события. Ну, встал, ну, голый мужик, и что? Что я, голых мужчин не видел? Мальчишек — да. А мужчин?.. В Эрмитаже-то скульптуры видел? Видел, конечно. Но в жизни все, оказывается, не так... скромно... Что же, Максимычу из-за этого в ванной одетым сидеть? А если бы он был на маме женат, и мы ходили бы с ним в баню, и я бы видел его эти... места каждую неделю. Ну, и что? Ну, и привык бы. Тоже мне, бином Ньютона...

Но все же что-то было не так... «Что? — пытался понять Митя. — Отчего я испытываю чувство неловкости и стыда? Это оттого, что он смотрит так... Изучающе? Да. И оценивающе. Будто проверяет меня на какую-то свою, особую «вшивость». Или на «слабо»...»

— Все, хорош! А то кожу сдерешь! — остановил его Максимыч. — Иди, я через пять минут буду.

Митька вернулся в кабинет и, чтобы не схватить очередной бутерброд, начал листать альбом. Эпоха Возрождения. Мадонны с огромными, головастыми младенцами на коленях... Скульптуры. Вот «Скорчившийся мальчик» Микеланджело.

— Ну-с, вот мы: я и горячее!

Юрий Максимович, также облаченный в шелковый, расшитый драконами халат, внес блюдо, на котором ароматные куски мяса были обложены молодой отварной картошкой, щедро посыпанной укропом.

— Ух ты! — только и смог вымолвить Митька.

Блюдо заняло почетное центральное место. Юрий Максимович откупорил коньяк, разлил по пузатым бокалам, поднял свой, весело проговорил:

— Ну что, Дмитрий Сергеевич! Поздравляю тебя с завершением похода, в котором ты замечательно справился с должностью финансового директора, в котором ты был примером выдержки, силы духа, стойкости. Ты был мне опорой, моей правой рукой. Ты вел себя, как взрослый мужчина. Давай за тебя!

— И мне коньяк пить? — спросил Митя.

— Конечно! Ты же не на улице и не в дурной компании. Или в дурной? — улыбнулся учитель.

— Вы что?! — выдохнул Митька.

— Ну, до дна!

Максимыч выпил, Митька, зажмурившись, последовал его примеру. Коньяк обжег горло, пищевод, желудок. Митьке показалось, что все его внутренности заполыхали огнем.

— Запей! Теперь закуси икрой! Вот так. Ты что, в первый раз коньяк пьешь?

— Ага, — едва отдышавшись, кивнул Митя. — Я крепкие напитки не люблю. Я пиво люблю.

— Ну да, подсадили вас рекламщики на пиво. Вся молодежь с бутылками. Как партизаны с «лимонками». Тяжелый, между прочим, напиток. На печень давит. Глоток хорошего коньяка куда полезнее. Ешь, ешь. Боже, неужто ты такой голодный? — смеялся Максимыч, глядя, как Митька буквально рвет мясо чуть ли не руками.

— Ой, Юрий Максимыч, правда, ужас, какой голодный! А вы что-то совсем мало едите!

Максимыч не спеша потягивал коньяк.

— Я вообще немного ем. Давай-ка выпьем еще. За твою маму. Она у тебя замечательная, — с легкой, непонятной усмешкой произнес он и плеснул в бокал Мити изрядную порцию коньяка.

— За маму конечно, — согласился Митя, чувствуя, что пьянеет и от непривычно обильной еды, и от непривычно крепкого напитка. — Моя мама вправду очень хорошая, очень! — он так страстно произнес эти слова, что Юрий Максимович рассмеялся: