— Почему? — растерялась Марина. — Он был. С вами.

— А без меня?

— Митя там постоянно бывает. Его все знают.

— В таком случае откуда это ханжеское неприятие... интимных сторон жизни. Да, гениальные художники и скульпторы имели склонности, которые сегодня некоторым кажутся... неприемлемыми... Но это не умаляет их таланта!

— Конечно, Юрий Максимович! — с жаром откликнулась Марина. — А Древняя Греция? Римская империя? Митя, просто тогда на эти вещи смотрели гораздо проще и шире! Дозволялось любить всех... И вообще, если люди любят друг друга, если чувство взаимно, какая разница, между кем оно возникает: между мужчиной и женщиной или мужчиной и юношей. Или...

— То есть ты бы не возражала, чтобы твои дети стали гомиками? — грубо оборвал ее сын.

— Митя, что ты говоришь? — прошептала Марина.

— Дмитрий сегодня явно не в духе. Поссорился с кем-нибудь? — Максимыч глядел на него холодным, властным взглядом светло-серых глаз.

— Нет.

Митя отвел глаза. Не умел он выдерживать этот взгляд. И ненавидел себя за это.

— Мне пора. Спасибо, Марина Борисовна! Прекрасный ужин! Как всегда, впрочем. А ваше милое общество не заменят никакие яства. Митя, проводи меня! — приказал учитель.

— У меня уроки не сделаны...

— Митя! Да что это, в самом-то деле! Немедленно одевайся и проводи Юрия Максимовича! — вскричала Марина.

Митя молча вышел в прихожую, надел кроссовки, накинул ветровку.

Когда они вышли на улицу, Максимыч схватил его за отвороты куртки, резко встряхнул и прошипел, глядя в глаза:

— Если ты, щенок, позволишь себе еще одну подобную выходку, твоя мать потеряет работу. А может быть, и жизнь. Автотранспорт, знаешь ли, совершенно неуправляем. Понял? А теперь катись домой! И помни: я буду делать с тобой все, что захочу! И когда захочу!

Глава двадцать шестая. ПОКОЙНИК, КОТОРЫЙ ЕСТЬ

Константин Дмитриевич Меркулов пригласил к себе Турецкого и Грязнова утром двадцатого декабря.

— Ну что, друзья, как дела? Напоминаю, что сегодня ровно месяц со дня задержания и взятия под стражу Олега Мостового. У следствия остается в запасе два месяца. А учитывая надвигающуюся лавину новогодних праздников — гораздо меньше. И меня постоянно дергают. Все, кому не лень. Каковы успехи в расследовании убийства Новгородского?

— Никаких, — честно ответил Саша.

— То есть? Совсем ничего?

— Как тебе сказать? Информации много, толку мало. Версии есть, но доказательств нет. Да и версии, честно говоря, слабоваты.

— Поделись, облегчи душу...

— Депутат убит не из браунинга, который был обнаружен у бабки Мостового. Экспертиза доказательств не нашла.

— Это значит, что Олег Мостовой — не убийца?

— Естественно. Вор — да, а убийца — нет. Собственно, факт хищения картин, бумажника из кармана трупа он и не отрицает. И с доказательной базой все в порядке. Так что есть статья... Что же касается убийства?.. Нет, действовал кто-то другой.

— Вы следственный эксперимент проводили?

— Проводили, а как же? Он все показал: как вошел, где висели картины, как лежал убитый, как в карман залез, как потом замок закрывал. Все показал, — повторил Турецкий. — Но он не убивал.

— А кто убил?

— Хороший вопрос. Потому что двое других подозреваемых, помимо Мостового, имеют алиби. И не имеют видимых причин для убийства. Первый — бизнесмен Зыков, он же Буренков, который рассматривался как конкурент Новгородскому по партийному списку, таковым не является. Он сам кого хочешь в депутаты пропихнет. И вообще он у нас теперь человек верующий и придерживается десяти заповедей, — усмехнулся Турецкий. — Если серьезно, сам он в день убийства работал с избирателями и каждую минуту этого дня был на виду. А полагать, что нанятый им киллер расстрелял Новгородского таким варварским и непрофессиональным способом — это из области фантастики. Другой кандидат в убийцы — любовник вдовы Новгородского, господин Бондаренко, тот из породы Обломовых или даже Диогенов. Сидит в своей бочке и очень доволен жизнью. И достаточно убедительно объяснял мне, что не имеет никаких мотивов для совершения преступления. Представь, он меня убедил. И алиби мы его проверили, все четко. И получается, что один подозреваемый не убивал, поскольку слишком крутой для такой мелочи, как Новгородский, а другой — слишком ленив.