— Мало ли юношеских проблем? Девочки не любят, прыщи одолели, двойки замучили, на наркотики подсел мальчик, — пожал плечами Турецкий. — Не дай бог, конечно. Хотя... Со слов Бондаренко, мадам Новгородская однажды позвонила ему из Египта вдребезги пьяная. И поливала мужа отборной бранью. Но по какой-такой причине — говорить не захотел. Лишь намекнул, если я правильно его понял, что претензии к мужу возникли у Новгородской, когда она оказалась вдвоем с сыном вдали от дома... Может, что-то в этом направлении есть, какая-то сермяжная правда. Короче, Слава, засылай в этот Центр «казачка».

— Я племянника пошлю, Дениса. Под видом молодого папаши.

— Детали вы обсудите сами, меня генеральный ждет. Если Олег Мостовой к убийству не причастен, как вы оба и считаете, думаю, парня можно выпустить под подписку.

— Готов поспорить: тут же сбежит. И подписка не поможет, — возразил Турецкий.

— И черт с ним... Пусть только попробует! — Меркулов поднялся из-за стола. — Дерзайте!

— А мы что? Груши околачиваем? — обиделся Турецкий.

— Я сказал — дерзайте, а не дерзите! — осадил его зам генерального прокурора. — Брысь из моего кабинета, оба! И за что я вас терплю?

Друзья выкатились в приемную, где на них таращилась испуганными глазами Клавдия Сергеевна.

— Что там у вас за шум?

— Все, Клава, меня уволили, — трагически произнес Турецкий.

— Как? — ахнула женщина.

— Шучу, шучу, радость моя!

— Ну, знаете, Александр Борисович! Это уже ни в какие ворота! — Клавдия Сергеевна рассерженно отвернулась к компьютеру.

— М-да... Какой-то я сегодня неадекватный, — вздохнул Турецкий, когда они с Грязновым вышли на Большую Дмитровку. — А все потому, что не нравится мне это дело. Покойник не нравится. Как-то дурно он пахнет.

— Так покойник же... Как же ему пахнуть еще?

— Брось, Славка, все ты прекрасно понимаешь.

— Понимаю. Конечно, если бы расследовать убийство какого-нибудь честного и благородного дона, защитника сирых и убогих, павшего от руки наемного негодяя. И найти убийцу и покарать его!.. Это вызвало бы в нас чувство морального удовлетворения. Но... Приходится работать с теми покойниками, какие есть.

— А Мостового этого я все равно не отпущу. Он — вор, а вор должен сидеть, так?

— Вони много, Саня, — поморщился теперь уже Грязнов.

— А почему они на нас давят, а мы должны оказывать им снисхождение? Закон — он для всех закон, даже для детей банкиров... Ладно, я к Самойловичу.

— А я — в «Глорию», к Денису.

Александр Борисович шел к Лубянской площади, любуясь неоновыми гирляндами, которые уже украшали город, напоминая, что через каких-нибудь десять дней наступит самый любимый, самый сказочный праздник — Новый год. Столько всякого ждешь от него! Столько сумятицы, приготовлений, суеты! Сколько вкусностей на столе, покрытом лучшей семейной скатертью. Столько подарков, которые тщательно готовятся заранее или приобретаются в последний момент — у кого как получается, — но всегда преподносятся с желанием порадовать, угодить или рассмешить. Потому что это и самый веселый, самый детский праздник.

Саша подумал о подарках для своих любимых девочек — Ирины и Ниночки. Каждый год хотелось порадовать их чем-нибудь необычным, и каждый раз он ловил себя на мысли, что они сами — его жена и дочь — это самый лучший подарок судьбы, доставшийся ему, Саше Турецкому, не по чину, но... По крайней мере, он научился ценить этот дар.

Занятый своими мыслями, Александр не заметил, как подошел к известному зданию на Лубянке.

Игорь Николаевич Самойлович служил в данном ведомстве давно, но, несмотря на немолодые уже годы, не продвинулся дальше звания подполковника. Это объяснялось личностными качествами чекиста: был он человеком очень ответственным, но не амбициозным, предпочитая усердно возделывать скромную грядку, нежели плохо пропалывать огород.