Потом учительница медленно и неумолимо дошла до головы строя и своей белой полной рукой ударила со всей силы Аделаиду по правой щеке. Шмяк! — хлопнула пощечина, будто мокрая тряпка, и голова девочки наклонилась набок. Чтобы выпрямить ее, учительница ударила и по левой щеке: шмяк!

Приска схватила Элизину руку и прижала к своей груди. Сердце билось, как обезумевшая птичка о стекло. Аделаиде поникла головой, моргнула и шмыгнула носом.

— Никаких плакс! — прошипела учительница.

На бледном лице девочки отпечатки ее пальцев выделялись, будто след от помады.

— И благодари Бога, что это не случилось с тобой внизу, во дворе, на глазах у всех, — в ярости сказала учительница, — а то бы я выгнала тебя из всех школ королевства!

— Республики, — не сдержалась Марчелла и приготовилась увернуться от пощечины, которой, она была уверена, ей теперь не избежать.

Но учительница пришла в себя и даже улыбнулась:

— Молодец, Озио! Я поставлю тебе плюс по истории. Вперед, марш!

— Действительно неприятный эпизод, — заметил дядя Казимиро, когда Элиза закончила свой рассказ.

— А что еще делать несчастным учительницам со всем этим сбродом, который ходит теперь и государственные школы? — невозмутимо заметила няня. — А уж сколько оплеух я отвесила вам троим, — добавила она, довольно глядя на трех дядей. — И ничего, никто не умер.

— Другие времена, — отрезал дядя Леопольдо. — К тому же мы в детстве были настоящими чертенятами, все так говорят. И тебе разрешала мама.

— Физические наказания это средневековые воспитательные меры, — возмущенно сказал дядя Бальдассаре. — И тебе я это прощаю только потому, что ты такая старая… Посмотрим, как ты запоешь, если твоей драгоценной Элизе отвесят оплеух!

— Я уверена, что Элиза никогда не делала и не сделает ничего такого, чтобы их заслужить, — стояла на своем няня. — И вообще лучше бы вы отдали ее в школу «Благоговение», как хотела синьора Лукреция. Так нет же, мы такие демократичные!..

— В общем, дорогая моя, — примирительно сказал Элизе дядя Казимиро, — эти бедные дети привыкли каждый день получать тумаки от своих родителей. Это не производит на них такого впечатления, как на вас. Готов поспорить, что для этих твоих одноклассниц пара пощечин — обычное дело.

— При чем здесь это? У учительницы ты нет никакого права поднимать руку на детей, которые ей поручены, — возразил дядя Леопольдо.

— Ну что поделаешь? Такова жизнь. Главное, чтобы никто не тронул нашу Элизу.

— Пусть только попробует! — угрожающе воскликнула бабушка.

— Если эта ведьма тронет на тебе хоть волосок, сразу расскажи мне! — попросил дядя Казимиро. — Я приду в школу и устрою кровавую расправу.

— Конечно! Во главе с тигрятами Малайзии, вооруженными кинжалами, мачете и саблями! — поднял его на смех дядя Бальдассаре.

Так все перешло в шутку.

Но Элизе было не до смеха. Она заперлась в своей комнате, взяла чистую тетрадку и написала на обложке: «Учебный год 1949/1950. Класс 4 „Г“».

В строчке «предмет» она написала большими буквами: «НЕСПРАВЕДЛИВОСТИ».

Это не она первая придумала. Это все Приска, которая два года назад поняла, что ее мама — самая драчливая из всех знакомых мам.

Приска только что читала в книжке про одного заключенного, который делал зарубку на стене камеры после каждой нанесенной ему обиды, чтобы не забыть ни одной, когда пробьет час мести. И раз у нее не было подходящей стены (вздумай она поцарапать обои в своей комнате, пришлось бы отметить еще одну нанесенную обиду), она стала записывать каждый полученный подзатыльник в своем ежедневнике.

Но она была девочкой честной, даже наедине с собой, поэтому она разделила страницу на две части вертикальной линией. Слева она написала «ЗАСЛУЖЕННЫЕ», а справа — «НЕСПРАВЕДЛИВЫЕ». Время от времени она подводила итог, и оказывалось, что заслуженных всегда было чуть больше, чем несправедливых.

Были там еще страницы, испещренные шифрованными знаками, — здесь она записывала все разы, когда ей случалось что-нибудь натворить, а ее так и не засекли и не наказали. Эти цифры приравнивались к числу несправедливых подзатыльников, поэтому в конце концов Приске пришлось признать, что жаловаться ей особо не на что.