— Ради минимизации, — сказал Андерс. — Дело здесь не в простом сдавливании, не в применении силы. В топографии, как-то так. Кто-нибудь типа Карра, нет, я без обид говорю, это же он учил меня поначалу, но только азам, будет, ну… — Он подвигал руками, словно вымешивал тесто. — Впихивать вещи. Набивать ими чемодан.

— Примерно так он и говорил, — сказал Бэрон.

— Знаете, если это именно то, что вы хотите, тогда чудесно. Но… — Он попытался что-то изобразить руками. — Планургия нужна, чтобы помещать вещи в другие пространства, понимаете? Реальные вещи, с краями, поверхностями и всем таким прочим. Если взять оригами, то сохраняется вся поверхность, без разрезов, понимаете? Смысл в том, что сложенное можно также и развернуть. Улавливаете?

— И у вас не возникает проблем из-за того, что все это, ну, твердое? — спросила Коллингсвуд.

— Не так уж много. За последние несколько лет в оригами произошла революция… Что такое?

Коллингсвуд зашлась в хохоте, затем и Бэрон. Наконец у Андерса достало любезности захихикать.

— Ладно, прошу прощения, — сказал он, — но так оно и есть. Компьютеры помогают. Мы живем в эпоху — что ж, это вам тоже понравится — экстремальногооригами. Все дело в математике. — Он взглянул на Коллингсвуд. — У вас какие традиции?

— Традиции — это для чайников, — отрезала она.

Андерс рассмеялся.

— Как скажете… Матабстракции, учет визионарных чисел и тому подобное, это для вас что-нибудь значит?

— Продолжайте.

— Простите. Я к тому, что есть способы… — Он наклонился над кассовым аппаратом, зажав цифровой экранчик между большим пальцем и указательным, и стал его сворачивать.

Коллингсвуд наблюдала за происходящим. Андерс вертел аппарат туда-сюда, убирая его за клавиши. Он мягко сворачивал его по спирали. Объемистое устройство складывалось по линиям сгиба, различные виды неповрежденных плоскостей скользили позади друг друга, как будто наблюдаемые в нескольких ракурсах одновременно. Через полторы минуты на столе, по-прежнему соединенный с сетевым шнуром (который скользил теперь под невозможным изгибом, уходя внутрь агрегата), лежал японский журавлик размером с ладонь. Лицевая сторона одного крыла была углом кассового дисплея, а другого — передом ящика для денег. Сплющенный клин клавиш образовывал шею.

— Если потянете вот здесь, он будет махать крыльями, — сказал Андерс.

— Зашибись, — присвистнула Коллингсвуд. — И ничего не сломалось?

— В том-то и прикол.

Андерс стал манипулировать краями журавлика, разворачивая кассу, нажал на клавиши. Аппарат зажужжал, выдвинув ящик и негромко звякнув монетами.

— Чудесно, — сказал Бэрон. — Значит, вы сворачиваете кассовые аппараты в птичек и на этом огребаете денежки.

— Ну да, — с нарочитым безразличием сказал Андерс. — Очень прибыльно.

— Но разве вес не остается тем же самым?

— Есть способы укладки в забывающееся пространство, думаю, так можно его назвать. Тогда никто на свете не заметит настоящего веса предмета, пока вы его не развернете.

— Сколько вы запросили бы, — сказал Бэрон, — к примеру, за укладку человека? В пакет? Чтобы отправить его по почте?

— А! Что ж, в человеке много поверхностей, и надо отслеживать все до единой. Очень много складываний. Значит, вот в чем дело? В том типе, который хотел сделать сюрприз другу?

Коллингсвуд и Бэрон уставились на него.

— Что за тип? — спросил Бэрон.

— Черт, что-то случилось? Один парень захотел подшутить над приятелем. Попросил сложить его самого и его сына в виде книги. Заплатил мне сверх счета за ручную доставку — сказал, не доверяет почте. Я говорю «сказал», но на самом деле уйма времени ушла, пока я догадался, о чем он толкует, — такая вот манера изъясняться. Пока туда добрался, чуть пупок не надорвал, но он не поскупился…

— Куда это «туда»? — перебил его Бэрон.

Андерс назвал адрес Билли.

— А что случилось? — спросил он.

— Расскажите нам об этом человеке все, что можете, — сказал Бэрон, доставая записную книжку; Коллингсвуд развела руки, пытаясь уловить следы пребывания загадочных посетителей. — И еще: что за сын?

— Ну, был такой хмырь, — сказал Андерс. — Хотел, чтобы я его свернул. А с ним и его парнишку. Его пацана.

Он заморгал под пристальными взглядами Бэрона и Коллингсвуд.

— Опишите их, — шепотом приказал Бэрон.

— Хмырю за пятьдесят. Длинные волосы. Сильно пах, если честно. Дымом. Я немного удивился, что он в состоянии заплатить, это ведь недешево. У сынка его… вроде как не все дома. — Андерс постучал себя по голове. — Не сказал ни слова… Что?Что? Господи, да что такое?

Бэрон отступил на шаг, уронив руки, — блокнот хлопнул по бедру. Коллингсвуд застыла с открытым ртом и расширенными глазами. Лица их побелели.