от рассвета и без отсева —

сердцу малому, странам целым,

без предвзятости осовелой.

Чтоб дышала донизу сверху

поэтическая атмосфера.

Если нет ее — задыхаюсь.

Я хочу, чтобы ей дышал

ею поддерживаемый над хаосом

поэтический земной шар.

III

Но помнится, я поломал молоток.

Спустился сосед и с обшивкой помог.

Сказал мне:

«А твой «Пахтакер» — молоток».

И шарик повис, как в стакане желток.

Спустилась соседка — дай шар подержу —

и помолодела, как сняв паранджу.

И кот на помойке сказал: «Покажу

я стрелочку компаса в желтом глазу».

Сокурсник нашел и помог в монтаже,

ошибка в душе, а не в чертеже.

Да здравствует дружба, которой талант

нас держит невидимый, но Атлант!

Я мистику бросил. Прошел на балкон,

он был на уровне облаков.

Попробовал воздух — был крепок, как пол.

Над городом я, как по трапу, прошел.

По стрелочке компаса передо мной

я вышел, где жмурился шар золотой.

Уже в конце трапа по арфам в дверях

почти понимал, что вхожу в Поэтарх.

Сидела там ты — непрощенный мой грех,—

тетрадку стихов под себя запихав,

и щеткою волосы впопыхах

от шеи зачесывала наверх.

И пели в них струны небесные арф.

Так вот чьей моделью ты был, Поэтарх!

Упала тетрадка. Но не Петрарка

был автор первого Поэтарха:

ПАМЯТНИК

Я прожил, как умел. На слове не ловите!

Но, видно, есть в стихе свобода и металл,

я врезал в небеса земные алфавиты.

Мой памятник летал.

И русский и француз, в Нью-Йорке и на Дальнем

пусть скажут:

«Был поэт, который кроме книг,

не в переносном смысле, а в буквальном

нам памятник воздвиг».

Я бросил тетрадку. Все бабьи дела!

По куполу, вывинтив ножку стола,

я врезал! Я рушил ошибку. Сбивал

обшивку. И сыпались звезды в провал.

Свобода вылупливалась из скорлупы.

Лупи за прозренье, за глупость лупи!

Кретину треногому в пах угодил.

Он рухнул. Конструкции выли — добей.

Сочтемся, кастрюлька, тебя я родил.

Шло самоубийство идеи моей.

Все перекроив, я упал, как дурак.

Вокруг невредимо стоял Поэтарх.

«Готовы?» И я понимал, что летим,

и сразу все стало внизу золотым.

Несло в неопознанном измерении,

где чувства реальней, чем море и время.

Над огородами пролетали мы —

уроды делались идеальными.

Под нами раскаивались убийцы

и все обнимались и сразу любились.

Где раньше чернели неурожаи,

как отсветы шара пшеницы лежали.

Мы плыли по ненависти столетий,

и дикие лебеди бредили Ледой.

Из смертных морей, кто устал через край,

мы брали в ковчег, точно зайцев Мазай.

Соседи. И кот. И сокурсник верный.

И враг, отложивший баллоны с серой.

От светлых дел и печальных дел

по шару своя набегала тень.

Две силы летели — добра или зла? —

и каждая правду свою несла.

Одно полушарие золотое,

другое — легкое, теневое.

Одна, как песнь, ушла за водою,

другая тайно осталась дома.

Одно полушарие золотое,

другое — легкое, теневое.

Но почему душа заколола?

Летим над Невою или виною?

Одно полушарие золотое,

другое — легкое, теневое.

Но солнце одно. И, гонясь за собою,

они никогда не сольются, двое.

Одно полушарие наплывает,

а то, получается, убывает.

Алтушка-жизнь. Не дрожу над сором.

Но улетает — держите вора! —

одно полушарие золотое,

другое — легкое, теневое.

Как сладко лететь! И как тайно знать —

по струнам сейчас пробежала мать!