сверху листиком оснащена.

Золотые, как будто бемоли,

сыплет осень на нас семена.

Они впились в твой шарф полосатый,

зацепились в твоих волосах.

Тебя сделали музою сада.

Я не знаю, в каких ты садах.

~~~

Ушла душа. Земле до лампочки.

С тобой с Земли исчезли ландыши.

Поэтарх

I

Как бы ни ярился сегодняшний Плутарх,

но ко мне явился

Поэтарх.

Он был в летах

предвоенного Пастернака,

дух, ищущий форму, сполох мрака.

Он шел, прогнув горизонт за Мамонтовкой.

Я его чувствовал потрохами.

Державин и Пушкин, строя памятники,

были первыми поэтархами.

А в глубине золотого взгляда

Данте сидел, архитектор ада.

Электричеством тряхануло.

Он сказал мне: «Литература,

мысль изреченная — утомлена.

Тебе трудно. Мне архитрудно.

Я — поэтическая архитектура.

Я тебя выбрал.

Выстрой меня».

Жизнь моя кончилась с этого дня.

Струны, как стропы, струились сверху,

снизу же — ни опор, ничего.

Поэтическая атмосфера

сферу поддерживала его.

Живу в лачуге патриархальной.

Поэтархальны мои запросы.

Латунный шарик-модель порхает,

поддутый трубкою от пылесоса.

И распускаются над ним нити.

И в небе откликнутся струны арф.

В это мгновение —

извините — ко мне является Поэтарх.

II

Зачем посещаешь меня, Поэтарх?

Что-то не так? Что-то не так?

Зачем освещаешь мой темный этап?

Ты жадное солнце. Я жалкий пятак.

Моя ли вина, что в подлунном краю

две силы боролись за душу мою?

Небесна — одна,

а другая — земна.

Несоединимое соединю.

Две музы летели — добра или зла —

и каждая правду свою несла.

Одна на лире сводила с ума.

Другая сработала лиру сама.

Я юность в земную науку вдолбил.

Своей золотою свободой обил.

Я дом спалил и развеял прах.

Тебе недостаточно, Поэтарх?

А вдруг. Агасфер, обманул глазомер?

Модель удавалась на первых порах.

Врага пригвоздил, чтобы серой не пах.

Но где же разгадка твоих атмосфер?

Где воздуха взять в загазованный час?

Не помню, не помню, в столетье каком

поэт розу с жабой хотел повенчать?

Повис между полом и потолком.

Бил мой молоток. И стучал в потолок

сосед. Я был бог. Я обшивку толок.

Сломав молоток, я прервал монолог.

Спустился сосед: «Возьми мой молоток».

Он принял глоток и ушел в потолок.

А рядом стояли года и дни,

и чьим-то прообразом были они.

И зданье сирени в махровых цветах

воздвиг неведомый Поэтарх.

Я дверь отворил. Я прошел на балкон.

Он был на уровне облаков.

Попробовал воздух — был крепок, как пол.

Та дверь была меньше. Я дальше прошел.

Я шел по открытым дверям анфилад,

в мужском туалете мыл руки Пилат.

Мерцали таблички и справа и слева:

«Власть», «Слава», «Котельная атмосферы».

Спросили, дыша фимиамом и серой:

«Чего тебе?»

Я сказал: «Атмосферы!»

Откройте! Я не был большим человеком,

но я атмосфера двадцатого века,

глоток городской, загрязненном донельзя,

но все же поэзии.

Меня очищали, ловили ушами,

но все же дышали.

Как врач, говорю, проходя общежитие:

дышите! дышите! дышите!

Как мне хочется во всех сферах

поэтической атмосферы!

Дома, в обществе ли — душевных

поэтических отношений.

Хочет даже шавка ошейная,

даже волк, политически серый,

человеческого отношения,

поэтической атмосферы.

Кто-то в точку опоры верил.

Для меня она — атмосфера.

Все таланты, но Демосфену,

погибают без атмосферы.

Воду горную лет на тыщи

запечатывают в консервы.

Так хранится в четверостишии

глоток пушкинской атмосферы.

Дайте каждому атмосферы