– Физическое истребление нашего народа и нашей культуры… Да-да, именно физическое. И не только болгар, но и других балканских народов.

– Вы правы, Костаки, – поддержали Кесякова за столом.

– Когда нам трудно, мы знаем: есть держава, готовая подать нам свою братскую руку. Зовётся эта держава – Россия. Она наша совесть, будущее независимой Болгарии. И будет проклято имя того, кто предаст забвению великодушие народа российского.

Выпив ракии [54] , принялись шумно вспоминать Петербург, товарищей по службе. Завели речь об ополчении. Полковник Вяземский сказал:

– Считаю за честь приложить руку к возрождению войска болгарского. Наша наипервейшая задача – создать офицерский корпус.

– Позвольте, – вставил командир третьей дружины капитан Попов, – необходимо создать из дружинников регулярные воинские части. Наше ополчение – ядро будущего болгарского войска, а в нём вечно должны жить славные традиции войников, которые сегодня вместе с русскими солдатами сражаются за свою отчизну.

– Славно сказано, други, – поддержал Попова подполковник Кесяков. – Мы, болгары, боролись против османов, страстно желая свободы отечеству. Члены организации «Молодая Болгария» мечтали о счастье и свободе для своей страны. Но враг оказывался сильнее нас, и каждое наше выступление мы оплачивали дорогой ценой, кровью. Десятки тысяч болгар погибали под ятаганами головорезов-башибузуков. – Кесяков пристукнул кулаком по столу. – Но самое страшное, други: турки увозили в гаремы наших невест, красавиц, они рожали османам сыновей, воинов. Воспитанные в турецком духе, они, по крови болгары, беспощадно расправлялись с болгарами…

– Друзья, кого я вижу? Капитана Николова! – вскричал доктор Мирков, врач ополчения. – Как объяснить ваше отсутствие?

– Детали службы, доктор. – Райчо повернулся к Кесякову: – Господин подполковник, я слушал вас и полностью с вами согласен. Болгарский народ всегда с надеждой смотрел на Россию. В ней мы находили приют в тяжкую годину, ждали и верили: российский солдат принесёт освобождение Болгарии.

– Господа, – вставил прапорщик Вылков, – мне думается, нас хотят использовать в этой войне как подсобников.

– Мы этого не допустим, – решительно возразил Райчо. – Болгарские войники должны с оружием в руках освобождать свою родину.

Взгляд Николова упал на Узунова. Райчо направился к нему:

– Поручик, позвольте сесть с вами. Я привёз вам поклон от тётушки Параскевы. – И, склонившись, шепнул: – А особо от Светозары.

Стоян обрадовался:

– Вы серьёзно, капитан?

– Настолько серьёзно, что начинаю подозревать, не влюблена ли она в вас, поручик.

– Спасибо, капитан, не знаю, как Светозара, а моё сердце, кажется, осталось в Систово.

Николов строго глянул на него:

– Не хочу поручик, пугать вас, но предупреждаю: Светозара не легкомысленная девица, берегите её честь.

– Я не нуждаюсь в предупреждении, капитан, и не желаю, чтобы вы считали меня вертопрахом.

Райчо сказал, смягчая резкость:

– Нет, поручик, в вас я вижу человека порядочного. А к Светозаре я отношусь, как к дочери.

– Капитан, поручик! – подал голос Вяземский. – О чём вы там шепчетесь?

– Обмениваемся новостями, полковник. Друзья, когда я покидал Систово, тётушка Параскева наделила меня прекрасным овечьим сыром, который сварила собственноручно. И, конечно, я привёз изрядный бочоночек доброй сливовицы.

– Поберегите её до вступления в Новое Тырново, – предложил Стоян.

– До Нового Тырново! – Зашумели остальные.

«Любезная матушка Росица! От скверной, слякотной весны Санкт-Петербурга, как я вам сообщал, попал я в прекрасный уголок вашей чудесной родины. Воистину, если есть рай на земле, то он находится здесь. Так думал я в тот час, когда попал сюда впервые.

Цвели сады, и всё в округе зеленело сочно и ярко. Тихо и ровно гудели пчёлы и сладко пахло мёдом.

Теперь прекрасная пора сменилась неимоверной летней жарой, даже в лесах или у воды изнуряющей до болезни. Хочется хотя бы чуть-чуть петербургской прохлады…»

Стоян снял мундир, вытер лоб, снова взял перо:

«Совсем недавно с помощью ополченца, преданного дружинника, мне удалось побывать в вашем родном селе. Оно, дорогая матушка, всё такое же маленькое и каменистое. По-прежнему молодые девушки ходят с кувшинами к прозрачному и холодному роднику, а по вечерам поют песни, такие же красивые, как и они сами. Песни всё больше печальные, думаю, оттого, что тяжело сложилась жизнь у этого трудолюбивого и доброго народа.

Я спрашивал, не помнит ли кто вас, матушка, но всюду встречал отрицательный ответ. И только одна из старух вспомнила юную Росицу, которую гвардейский офицер увёз в Россию.

И когда я назвался внуком той Росицы и гвардейского офицера, радости не было предела. В тот вечер у меня перебывало в гостях всё село и меня звали к себе. Я сердцем понял, что все они – мои родственники…

От Василька получил письмо, описывает свою поездку на Кубань, к казакам…

И вот ещё о чём хочу известить вас, матушка Росица: за Дунаем, в Систово-городе повстречал я юную, чистую, как светлый день, Светозару…