«Я должен взять её, – всплыла в голове Чжао жгучая дурная мысль. – Я должен взять тебя, сучка, я должен взять тебя, ты у меня ещё подразнишься, я скручу тебя, я сожму тебя так, что только нутро пискнет. Падла, тварь, ты забудешь, как подмигивать мне, когда я распашу тебя, сучка, когда твои дрожащие рейки вздрогнут и зайдутся криком, когда я навалюсь на тебя, чтобы ты не играла со мной, шлюха! Ты моя, слышишь, сучка?! Ты моя, моя, ты только моя, ты или станешь моей, или я убью тебя прямо сейчас, поняла? Ты у меня будешь в пыли валяться, поняла? Не смей дразнить меня, я буду терзать тебя, пока ты не станешь моей рабыней, шалава!»

«Ох, милый», – послышалось ему в шелесте играющей на сквозняке занавеси, и Чжао рывком распахнул игривый муслиновый полог, сбросил на землю шлем и кирасу, несколько раз дёрнул пояс, пока надоедливый непослушный меч наконец не отстегнулся… «Скорее, милый, – снова почудился ему сладкий шёпот, такой сладкий, такой нежный, шёпот девственницы, чистой-чистой, как только что народившийся бутон,

– скорее, милый, я жду, я изнемогаю, мои рейки трепещут, мои занавеси мокры от одиночества и желания, скорее, я сейчас умру от возбуждения, прошу тебя, будь моим хозяином, сделай со мной всё, что хочешь, научи меня, как быть твоей рабыней, милый, возьми же меня…»

Он по-кабаньи всхрапнул, невольно подпустив пены из угла рта, всем весом бросился на полированную кожу машины, вдавливаясь в неё всем телом, и в тот же момент Чжао Шестой по прозванию Полосатый окончил свой земной путь. Смерть настигла его, как только он продел немытые руки в узорчатые петли и прижался лицом к подголовнику, вдыхая нежный аромат надушенной лайки. Он не успел произнести более ни одного слова, лишь зрачки его вспыхнули в последний раз, сжавшись от невыносимого наслаждения и расширившись от ужаса, когда жизнь вылетела из него.

И в тот же миг, в двадцати ли от этого места, молодой Марко закричал как будто от невыносимой боли, выгнувшись и забившись в ремнях машины, словно птица в шёлковом силке. Перепуганные охранники не знали, что делать, тот, что помоложе, зажал уши, стараясь не слышать этого душераздирающего крика, какой обычно вырывается из груди человека только под пыткой, а второй исступлённо колотил ножнами по основанию машины, стараясь разбудить беснующегося там юношу.

– Что же ты наделал? Что же ты натворил, безмозглый дурак?! – прошептал Марко, в слезах и в поту садясь на ложе. Сон слишком медленно отпускал его, и тонкие струйки песка вздымались и опадали в такт его дыханию, пугая охрану.

Марко видел, как визжащее от ужаса сознание Чжао прощается с телом. И песок, словно иллюстрируя его мысли, бешено свивался в какие-то смутные образы. Но не смерть безмозглого охранника Дальних ворот напугала Марка. А то, что пришло, когда Чжао невольно распахнул дверь, оставив между мирами щель, откуда сочилось нечто чужое, дикое и странное… «О, Господи», – только и смог пробормотать Марко, чувствуя режущий холод, задувший там, в полузаброшенной конюшне у Дальних ворот, в двадцати пяти ли отсюда.

Марко прибыл на место довольно быстро, неистово поливая ругательствами пыхтящих рабов-носильщиков, пару раз чуть не перевернувших паланкин в приступе старательности. Бойцы Золотой сотни уже окружили конюшню, спрятавшись за большими переносными щитами, отряд бутанских лучников расположился кольцом позади них, чуть поодаль стояли пращники, держа наготове горшки с греческим огнём. Хубилай что-то жевал, сидя верхом как подросток, свесив обе ноги по один бок стриженого вороного жеребчика и облокотясь на высокую луку сарацинского седла. Завидев Марка, он перебросил ногу через холку коня, приняв нормальное для всадника положение, с лязгом вынул меч и коротко рявкнул. Марко только успел крикнуть «Нет!», но нухуры уже отворили створы в больших щитах, и несколько бойцов, пригибаясь, побежали к конюшне, почти чертя пыль обнажёнными саблями. Повсюду слышался скрип натягиваемой тетивы.

Нет-нет-нет, шептал Марко, мотая головой. Хубилай украдкой поглядывал на него. По лицу юноши текли слёзы. Хубилай кивнул куда-то вправо. Стоящий поодаль пращник поджёг снаряд и начал медленно раскручивать ухающую под ветром пращу. Внезапно конь под императором захрапел, забился, пошёл пеной и встал на дыбы, словно учуяв волка. Хубилай натянул поводья, но жеребчика понесло, он забился, утончающееся ржание перешло в детский крик, в визг, кровавые глаза выкатились из орбит, стремительно мельтешащие копыта бросило на стоящих рядом бойцов, перемалывая им черепа, один из нухуров, рефлекторно взмахнул мечом, надрубив вороному шею, и несчастный конь рухнул наземь, орошая всё вокруг яркой алой струёй. Хубилай рычал от боли, пытаясь выдернуть ногу, придавленную тяжелым боком коня, подбежавший стрелок в упор выстрелил прямо в сливово-кровянистый глаз жеребчика, прекратив его страдания, а ещё двое бутанцев аккуратно, почти нежно выволокли императора под мышки из-под окровавленной туши. Хубилай недовольно стряхнул малорослых стрелков, обернулся к конюшне и на мгновение окаменел.

Он увидел, чтоименно так напугало коня.

Подле конюшни из дрожащего воздуха сгустились несколько бесплотных фигур в странных, незнакомых доспехах. Полупрозрачные воины еле угадывались, словно сотканные из самого пространства. Ханские нухуры, почти добежавшие до конюшни, выкрикнули боевой клич чингизидов, взмахнули саблями и ударили воздух. Бесплотные воины сделали шаг навстречу, и, как только их полупрозрачные клинки опустились на головы мунгал, те повалились в корчах, разрываемые невыносимой болью. Серая окалина быстро пожирала их смуглую живую кожу, растворяя её в весеннем ветерке, превращая бесстрашных бойцов Золотой сотни в горки пепла, темнеющие внутри золочёных кирас.