— Батюшки, вот это костюм! — И трогает пальчиками ткань. — Откуда у тебя такое чудо?

Несколько мгновений я стою, не зная, что ответить, а потом понимаю: у бедняжки, похоже, провал в памяти. И я целую ее в морщинистую щеку:

— Мне его подарила женщина потрясающей красоты…

Милая, милая Милла.

— Как чудесно, — шепчет она.

— Да, — соглашаюсь я.

Она права.

Мы пьем кофе. А потом я вызываю такси и лично довожу Миллу до дома. За рулем, кстати, Саймон. Ну, парень Одри. Видимо, решил подзаработать на Рождество, ведь на праздник двойные тарифы.

Я прошу его подождать и веду Миллу к дому. Да, конечно, можно и пешком вернуться, но сегодня я при деньгах и могу позволить себе поездку на такси.

— Спасибо, Джимми, — улыбается Милла и нетвердой походкой направляется на кухню. Она такая хрупкая — и все равно весьма красивая. — Очень приятно день прошел, — говорит она, и я с энтузиазмом киваю.

Действительно приятно, это чистая правда. Дурак ты, Эд Кеннеди, а еще думал, что делаешь Милле одолжение, приглашая ее в гости.

А теперь выходишь от нее в черном костюме и понимаешь: все строго наоборот. Это тебе выпала удача встретиться с чудесной женщиной.

— Домой? — спрашивает меня парень Одри.

— Да, пожалуйста.

Я сижу на переднем сиденье, и он заводит беседу. Причем постоянно сворачивает на Одри, что отнюдь не доставляет мне удовольствия.

— Так что ж, выходит, вы с Одри старые друзья? Много лет уже?

Я буравлю взглядом приборную панель:

— Да, даже и не лет. Больше.

— Ты ее любишь? — вдруг спрашивает он.

Неожиданная откровенность застает меня врасплох. Вроде и говорить только начали, а тут такое… Видимо, парень понимает, что поездка будет короткой, и пытается выжать из разговора максимум. И снова интересуется:

— Ну так что?

— В смысле — ну так что?

— Кеннеди, не пудри мне мозги. Да или нет?

— А сам-то как думаешь?

Он молча трет подбородок.

— Дело не во мне. Просто ты хочешь знать, любит ли она тебя, — говорю я. Мой голос строг и непреклонен. Я продолжаю наседать на беднягу: — Ну? Правда ведь?

— Э-э-э… — мямлит он.

А мне его жалко. Он, в конце концов, заслуживает ответа — хоть какого-то.

— Одри не хочет любить тебя, — говорю я. — Она вообще никого не хочет любить, понимаешь? Ей пришлось нелегко. И она возненавидела тех, кого сначала любила.

В голове у меня проносится пара картин из детства. Да, Одри хлебнула по полной. И поклялась, что это никогда не повторится. Что она не позволит этому вновь случиться.

Парень молчит. А он ничего, решаю я про себя. Красивый, не то что ты, Кеннеди. Такой должен нравиться женщинам: добрые глаза, твердый подбородок. И усики — знаете, как мужики на подиуме носят.

К дому мы подъезжаем в полном молчании. Потом парень говорит:

— Она любит тебя, Эд.

— А хочет — тебя, — отвечаю я и смотрю на него.

В этом вся проблема.

— Держи.

Я даю ему деньги, но он только отмахивается:

— Сегодня за мой счет.

Но я упираюсь и повторяю попытку. В этот раз он берет купюры.

— Не клади их в общую кассу, — заговорщически предлагаю я. — Считай, что это лично твои деньги — типа как чаевые.

Должны же мы как-то по-человечески пообщаться, прежде чем я выйду.

— Приятно было с тобой поговорить, — киваю я, и мы обмениваемся рукопожатиями. — С Рождеством тебя, Саймон.

Да, теперь он Саймон. Не парень Одри.

Зайдя в дом, я валюсь на диван и засыпаю — прямо в чудесном костюме и темно-голубой рубашке.

С Рождеством тебя, Эд.

На следующий день, хоть это и выходной, я работаю. Так что к Берни на Ариэль-стрит мне удается попасть лишь двадцать седьмого декабря.

— Эд Кеннеди! — радостно восклицает он. — Хочешь посмотреть кино?

— Нет, извините, — быстро отвечаю я. — Просто мне нужна ваша помощь.

Он тут же подходит поближе и осторожно интересуется:

— Чем могу быть полезным?

— Вы ведь разбираетесь в кино?

— Ну да. Ты можешь посмотреть все, что угодно…

— Нет-нет, подождите. Дело вот в чем. Эти фильмы вам знакомы? Вы не могли бы мне о них рассказать? — Я вытаскиваю из кармана туз червей и читаю — хотя, по правде говоря, мог бы перечислить все по памяти: — «Чемодан», «Кэт Баллу» и «Римские каникулы».