— С Рождеством, папа, — шепчу я и отвожу глаза от костра.

Тающее мороженое течет по пальцам.

Праздник все продолжается, и ближе к утру Марв, Ричи и я теряем друг друга: толпа плотная, не успел оглянуться — все, друзей не видно.

Я иду через весь город на кладбище. Долго сижу над могилой отца. С кладбища виден далекий огонек — это костер. А я сижу и смотрю на надгробие, на котором выбито отцово имя.

Я плакал на похоронах.

Слезы текли и текли по лицу, а я стоял и молчал, потому что мне не хватило мужества выйти и что-нибудь сказать. Все стояли и думали, что вот — хоронят пьяницу. А я помнил много чего другого.

— Он был джентльмен, — шепчу я, стоя над могильным камнем.

«Почему, ну почему я тогда промолчал?» Вот что меня мучает. Отец за всю жизнь не сказал никому плохого слова. Никого не обидел. Да, он не добился в жизни многого, и мама злилась, что он не сдержал обещаний, но все равно — кто-то же должен был произнести добрые слова над его могилой. Хоть кто-то.

— Прости, пап, — говорю я сейчас и встаю. — Прости меня, пожалуйста.

И ухожу, мучимый страхом.

Неужели мои похороны будут такими же? Равнодушные люди постоят над могилой и молча разойдутся?

Нет, я такого не хочу. Не хочу, чтобы над моим гробом молчали.

Просто для этого нужно жить настоящей жизнью. Жить. А не прозябать.

И вот я иду.

Просто иду.

Добравшись до дома, я обнаруживаю Марва: он спит на заднем сиденье своего рыдвана. И Ричи — тот сидит на крыльце. Ноги вытянуты, спина прислонена к растрескавшемуся бетону. Приглядевшись, я обнаруживаю, что Ричи тоже дрыхнет. Дергаю его за рукав.

— Ричи, — шепчу. — Проснись.

Он распахивает глаза.

— А? Что? — Перепугался, видно, спросонья.

— Ты уснул у меня на крыльце, — объясняю я. — Иди-ка лучше домой.

Он встряхивается, смотрит на месяц в небе и говорит:

— Я ключи у тебя на кухонном столе забыл.

— Ладно, пойдем.

Я подаю ему руку, и он встает на ноги.

На часах начало четвертого.

Ричи нерешительно перебирает ключи.

— Чего-то хочешь? — спрашиваю я. — Выпить? Поесть? Может, кофе?

— Нет, спасибо.

И продолжает стоять. Не уходит.

Несколько мгновений мы глядим друг на друга и не знаем, что делать. А потом Ричи отводит глаза и говорит:

— Знаешь… что-то нет у меня настроения идти домой…

В глазах у него просверкивает льдинка печали. Но тут же тает, — Ричи ее быстро смаргивает. Просто смотрит на ключи у себя в руках. Интересно, что таится под этой спокойной, невозмутимой личиной? В моей сонной голове устало проплывает вопрос: «Такой лентяй и пофигист, как Ричи, — и вдруг проблемы? Интересно, какие?»

Он медленно, словно нехотя, поднимает на меня глаза.

— Да не вопрос, — спешу я ответить. — Оставайся у меня.

Ричи с облегчением садится за стол.

— Спасибо, Эд. Привет, Швейцар.

Пес как раз входит в кухню. А я иду наружу — за Марвом.

Хотел было оставить его дрыхнуть в машине, но потом засовестился — Рождество все-таки.

Пытаюсь постучать в окно, но рука проваливается, не встречая препятствия.

Тьфу ты.

Стекло-то выбито.

Представляете? Марв так его и не вставил! Как много времени прошло с того идиотского ограбления, а он так и не вставил стекло. Думаю, мой друг попытался выяснить, сколько это стоит, а ему ответили, что больше, чем вся машина.

Он спит, уронив голову на руки, а вокруг с жадным писком роятся комары.

Машина не заперта, я открываю дверь и без долгих церемоний нажимаю на сигнал.

— Черт! — вскрикивает Марв, подскочив на сиденье.

— Пойдем в дом, — говорю я.

И иду к крыльцу. За спиной открывается и хлопает дверь, слышится звук шагов.

Ричи устраивается на диване, Марв — в моей кровати, а я решаю остаться на кухне. Объясняю, что все равно бы не уснул, и мой друг очень вежливо благодарит меня за гостеприимство.

— Спасибо, Эд.

Но прежде чем он оккупирует спальню, я захожу и забираю из комода все карты. В том же ящике лежит камень, подаренный семьей Татупу.

Сидя на кухне, я раскладываю тузы на столе и тщательно читаю, что на них написано. В глазах у меня все плывет, слова налезают друг друга, переворачиваются и меняются местами. От усталости я чувствую себя так, словно кто-то выел меня изнутри.