— «Мелкая сошка», как они сами себя называют. Знаешь магазинчик на окраине, ну, там мы с тобой сидели поблизости.

— Знаю. Кроуфильдов. Я купила у них занавески для этой комнаты и ночную рубашку с черными кружевами. Они оба служат в этом магазине, или только муж служит?

— Они — владельцы.

— Владельцы лавки Кроуфильдов? Это — их фамилия?

— Да, они унаследовали магазин. Кажется, дед создал дело.

Робби была озадачена.

— Но ведь они же евреи. Все это знают. Они не могут быть твоими…

— Могут. Такое уж мое везенье, Робби.

— Но я не верю, — сказала она, ошеломленно глядя на него. — Не могу поверить…

— Так оно и есть.

Она вскочила на ноги и стояла, прижавшись спиной к подоконнику, не отрывая взгляда от Тома.

— Нет… не может быть… Ты не можешь быть…

— Папа не хотел верить и ты тоже, — грустно заметил Том.

— Еврей… Ты — еврей… — Она с трудом выговорила слово, и Том увидел, что она дрожит. Он почувствовал, что и его охватывает дрожь, что у него слабеют ноги и теснит в груди… Как в тот день, когда мама позвала его и сказала ему… И теперь, понимая, какой пронзительной тоской она охвачена, он был с нею нежен и добр.

— Я испытал это чувство и справился с ним, — сказал он, утешая ее. — Не бойся, ничто не испортит мою жизнь… наши жизни — мою и твою…

— Еврей, — повторила она, словно не слыша Тома. — Ты еврей. Как ты это ощущаешь?

— Ощущаю? — Обескураживающий вопрос. — Ну, я почувствовал удивление, когда мне сказали.

— Ты должен был ощутить себя другим. — Том не узнавал ее голоса, — он словно обесцветился. — Должен был, — повторила она тем же ровным невыразительным тоном.

— Нет, я не почувствовал себя другим! Я не изменился. Я — такой же, как и был прежде, что бы мне ни рассказали.

— Ты и прежде должен был чувствовать в себе это! Ты скрывал! — Слезы хлынули из ее глаз.

— Что ты говоришь, Робби?! — изумился он.

— Что ты знал это, чувствовал и скрыл от меня! Боялся сказать мне!

— Боже мой, Робби, клянусь, что я тебе рассказал все как было. Если б я знал и хотел скрыть от тебя, зачем бы я открылся тебе сейчас?

Она не ответила. Он сделал к ней шаг, она отскочила и прижалась к стене. Щеки ее блестели от слез.

— Выслушай меня… — молил он. — Помоги мне. Я думал, ты мне поможешь.

Она не отвечала. Он увидел в ее глазах уже не удивление и растерянность, а неистовый гнев. Он испуганно повторял:

— Ведь я же твой Том, тот же Том, каким был пять минут назад, до того, как ты узнала… — И он даже рассмеялся неуверенно, словно извиняясь за неудачную шутку.

— Ты обманул меня, Том, — медленно сказала она, — и я ненавижу самое себя.

Он не верил своим ушам. Протянув руку, он взывал к ней:

— Дотронься до моей руки. Это — та же рука, что ласкала тебя.

— Перестань! Зачем ты напоминаешь? Никогда себе этого не прощу! Что мне сказать людям? Что мне делать?

— Ты скажешь людям, что я не совершал никакого преступления, и мы будем с тобой вместе, как прежде.

— Причем тут преступление? Ты знаешь, о чем я говорю!

Он знал, и он уже понял ее преображение, но продолжал взывать:

— Робби, дорогая, не говори со мной так… Робби, дорогая…

Он нежно обнял ее, но она так рванулась из его рук, что он пошатнулся. Вцепившись в спинку стула, он ошеломленно глядел на нее, повторяя:

— Что это? Что с тобой случилось? Ты так смотришь на меня… словно это не ты.

— Не сомневайся, это я, — мрачно отозвалась она. — Что ж ты думаешь, я могу смотреть на тебя, как прежде? Ты и вправду так думаешь?

В отчаянии он воззвал к ее здравому смыслу:

— Слушай меня… Слушай… Я — тот же Том… Те же руки, то же лицо… Я тот же, что и был… Ну, на меня надели новый ярлычок, — он попытался улыбнуться, но это меня не изменило. Ты ведь любила меня, Робби.

— В прошлом. Теперь — нет.

— Неправда, ты — моя частичка. И я часть тебя, мы нераздельны. Мы учились вместе. Ты мной восхищалась. Сколько раз ты мне это говорила!

— Ты меня обманул, и все это было ложью.

— Давай посоветуемся с Джимом Джонсоном. Он умный человек. Он подскажет нам, как снова наладить наши отношения.