— Да что ты ребячишься?! Он мне посоветует отделаться от тебя немедленно.

Он тоже словно обезумел. В бессильной ярости он обводил комнату глазами, ища какой-то подсказки, какого-то способа заставить ее опомниться… или причинить ей боль. Он схватил лежащую на стуле книгу Гитлера и потряс ею:

— Если б ты жила там, в то время — ты убила бы меня!

— Разве я тебя убиваю? — холодно возразила Робби.

— Убиваешь. Медленно убиваешь.

— Не надо мелодрамы! — раздраженно вскричала она, дернув плечом. — Противно.

— Это не мелодрама, а реальная жизнь.

Они стояли, меряясь взглядами, каждый смотрел на другого, как на врага-незнакомца.

Робби отступила и вдруг залилась пронзительным смехом:

— Кроуфильд! Узнала бы моя мамочка! И тебя бы убила, да и меня тоже!

Он смотрел на ее искривленный рот, ему казалось, что мир обезумел.

— Ты сошла с ума, весь мир сошел с ума!

— Ты думаешь? Нет, уж поверь, я в здравом уме. А потому — убирайся. Убирайся немедленно! — Она взвизгнула так пронзительно, что услышали соседи. Раздался стук в стену. Он схватил свою одежду — во время объяснения он был в одних трусах, это делало дикую сцену еще более абсурдной. Она даже не отвернулась, пока он натягивал брюки.

Он ненавидел ее. Ненавидел так, что понял преступника, убивающего в ослеплении гнева и ненависти. Бежать отсюда… Он ринулся к дверям.

— Подожди! — окликнула его Робби. — Забери это… — Она протягивала ему «Тома Младшего», белого плюшевого медведя с красивыми карими «сладострастными» глазами. Он выхватил игрушку из ее рук и молча вышел.

Том гнал машину домой. Глаза его застилала ненависть. Ненависть? — это было бы слишком просто. Его душа полнилась яростью, стыдом и тоской. Он не мог разобраться в этом смятении чувств, понимая одно: он сокрушен, раздавлен. Его Робби, его любимая! Он начал всхлипывать, надеясь, что постовой не задержит его, приняв за подвыпившего водителя. До дома было еще несколько часов езды. Дом, куда снова и снова будут являться проклятые Кроуфильды… Но больше ему некуда было ехать.

Вдруг он почувствовал голод и остановил машину около закусочной. Заказав гамбургер с жареным картофелем, он с удивлением посмотрел на тарелку, есть он не мог.

— Что-нибудь не так? — спросила официантка.

— Нет, все в порядке, — ответил он, заплатил по счету, добавил чаевые и вдруг спросил:

— У вас есть ребенок?

— Да… А вам зачем? — ответила она неприязненно.

— Не волнуйтесь, — сказал он, — я к вам не пристаю. Подождите минуточку. — Он выбежал к машине, достал белого медведя со «сладострастными» глазами и сунул его растерянной женщине. — Отдайте вашему парнишке.

Изумленно глядя на дорогую игрушку, она пробормотала:

— Какая прелесть… Ой, извините, что я вам нагрубила.

— Вы правильно себя вели. Вы были осторожны, и все мы должны остерегаться, пока наш мир и люди — такие, какие они есть.

Он побежал к машине. Женщина проводила его растерянным взглядом.

Он добрался домой около полуночи. Ставя машину в гараж, он увидел, что все окна темны, светится только окно музыкальной комнаты. Услышав задумчивые аккорды — она играла Дебюсси — Том понял, что мать опечалена и ищет прибежища в музыке.

Он боялся войти в дом и сел на ступеньку веранды. На темном небе сияли звезды — ковш Большой Медведицы… Блестящий полукруг, а за ним — загадочная непознанная Вселенная… Вскрикнула птица — затерявшееся в ночи живое существо, которому так же неведомы тайны Вселенной, как и человеку.

Эта зловещая загадочная Вселенная, этот безумный человеческий мир! Его снова пронзила боль: да, этот мир обезумел! Окровавленное лицо отца… Райс, превратившийся в Кроуфильда… Все перевернулось со дня, когда зловещим вестником явился Маккензи.

Он встал, отпер дверь и проскользнул в свою комнату. Полулежа на кровати, он думал о том, что в колледж вернуться он не сможет. Встречаться с ней в коридоре, на лекциях… Том увидел на тумбочке фотографию Робби: волосы, встрепанные ветром… сияющая улыбка… Такая счастливая… такая жестокая, беспощадная…

Он сбросил фотографию на пол, стекло разлетелось. Том схватил изображение Робби и с наслаждением порвал в мелкие клочки. «Пусть тебе кто-нибудь причинит такую же боль, как ты мне причинила…» — подумал он.

Приятная мечтательная музыка затихла… Том потушил свет, ему хотелось отложить объяснение с матерью до утра. Но она постучала.

— Том, я слышала, что ты приехал.

— Я засыпаю, — солгал он.

Она открыла дверь и зажгла свет. Сейчас увидит разбитое стекло и клочья фотографии на полу, и ему придется все рассказать ей. Мягко, неназойливо, она выспросит все. Но она не стала расспрашивать.

— Ты ведь написал, что уедешь на несколько дней, — сказала она, сев на стул рядом с кроватью.