Она стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу. Слезы застилали ей глаза и за окном она видела лишь расплывчатую зеленую дымку. Плечи ее тряслись.

За ее спиной Бэд вышагивал по комнате. От его тяжелых шагов дрожали и позвякивали подвески на люстре. Он стонал и бормотал что-то.

— Посмотри, посмотри на него.

Она знала, что он держит фотографию Тома, но не обернулась.

— Сильный, умный. Лицо прямо сияет. Превосходный образец американского юноши. И они говорят, что он не наш. Господи, ни за что в это не поверю. Не могу поверить. Мне хочется… Мы заслужили, по крайней мере, одного здорового ребенка, черт возьми, мы заслужили это.

При этих словах Лаура повернулась и уставилась на мужа взглядом, в котором безошибочно угадывалась ярость.

— Нет, нет, это не значит, что я не люблю Тимми, — поспешно воскликнул Бэд. — Да ты и сама знаешь. Но Том — моя правая рука. Он… — И Бэд зарыдал над фотографией.

Жалость к нему смешивалась у Лауры с отвращением, вызванным словами «по крайней мере, одного здорового ребенка». Если бы тот другой мальчик, Питер Кроуфильд, остался с ними, тогда у них было бы двое больных детей. И что тогда делал бы Бэд?

Так они и стояли, оцепенев от ужаса, подобно людям, ожидающим, когда хирург выйдет из операционной и сообщит о результатах операции. «Я должна взять себя в руки», — подумала Лаура. Вот уже три дня они располагали неоспоримыми фактами и три дня, ворочаясь по ночам в постели, заламывая руки и втайне проливая слезы, она повторяла про себя: «Я должна взять себя в руки. Мне нужно с кем-то поговорить. Что если я схожу с ума?» Было ясно, что им обоим необходимы совет и поддержка, которые помогли бы пережить свалившуюся на них беду. Но Бэд ни о чем подобном и слышать не хотел.

— А как это отразится на Томе? Ты, что, хочешь, чтобы весь город узнал эту невероятную новость? — запротестовал он.

— Но это так или иначе выйдет наружу. Кроуфильды захотят…

— Черт побери этих подонков. Слышать о них не хочу. Все это какая-то афера, и я намерен докопаться до сути. Не желаю, чтобы кто-либо совал свой нос в это дело — ни врачи, ни священники, никто, пока я сам в нем не разберусь. Сам, Лаура.

Спорить с ним было бесполезно.

Хлопнула входная дверь, и появился Том с бейсбольной кепкой и рукавицей в руке. — Привет! Я оставил Тимми в кафе-мороженом с его друзьями. Он придет домой к обеду. Эй, в чем дело? Вы оба ужасно выглядите.

«Я не могу ему это сказать, — подумала Лаура. — Нет, это невозможно. Все равно что ампутировать ногу без анестезии. Нет. Нет».

Широко открытые глаза Тома распахнулись еще шире.

— Что случилось? — с тревогой спросил он. — Скажите мне.

— Ничего страшного, так, небольшая проблема, — начал Бэд, прежде чем Лаура успела открыть рот. — Деловая проблема. Такое случается. Ты знаешь, как твоя мать…

— Нет, Бэд, это несправедливо. Тому придется об этом узнать, и узнать он должен от нас.

— У тебя рак, — сказал Том. — Или еще что-то, и ты боишься сказать мне.

Она собрала все свои силы. Она словно толкала в гору тяжелый камень, или, сжав зубы, превозмогала сильнейшую боль. Она положила руку на плечо Тому.

— Пойдем в библиотеку. И я все скажу.

Бэд вскинул руки.

— Пусть это будет на твоей совести. Я не могу этого вынести. О Господи, — вскрикнул он и выбежал из комнаты.

Она обеими руками сжала ладонь Тома:

— Выслушай меня, — начала она, и каким-то чудом голос ее прозвучал спокойно. — Я должна сказать тебе… нет, нет, смерть никому из нас не грозит, ничего подобного. Но для тебя это будет потрясением. Ты когда-нибудь слышал, читал о детях, которых перепутали в родильных домах, и они попали не к своим родителям?

— Да, что-то смутно припоминаю. Трудно поверить, что такое может случиться.

— Увы, может.

Он посмотрел Лауре прямо в глаза, начал что-то говорить, запнулся, затем с усилием пробормотал:

— Ты хочешь сказать, что, это произошло в нашей семье?

— Да, — прошептала она.

— Это Тимми. Он не наш.

Она смотрела ему в глаза, ни на секунду не отводя взгляда. Какие у него замечательные глаза, глаза редкой красоты, блестящие и глубокие, как ночное озеро.

— Нет, — сказала она. — Не Тимми.

Последовало молчание. Оно было долгим — грузовик службы доставки успел въехать на холм, проехать мимо их дома и отъехать настолько далеко, что шум мотора перестал быть слышен.

— Я? — спросил он наконец, устремив на нее взгляд своих темных глаз.

— Да, — и она разрыдалась. Прижав голову Тома к своему плечу, она целовала его снова и снова, повторяя: — Мой мальчик, мой дорогой мальчик.

Он молчал, и она поняла, что он не в состоянии говорить. Почувствовав влагу на плече, она осознала, что это его слезы. Тогда она подняла его голову, обхватив ладонями его лицо с закрытыми глазами. Его слезы текли между ее холодных дрожащих пальцев.