— Ну это, — сказал Пранас, — ты мне что-нибудь скажи. Чтобы не просто так все.

Жалмарге ничего не ответила, а ткнулась мордой в его бок. Не шутливо, как отец или брат, а нежно, слегка приоткрыв губы, на секунду дыхнув теплым паром и даже — тронув языком. Пранаса словно обожгло от поцелуя, он закрыл глаза, а когда открыл, Жалмарге уже не было рядом. Смутившись, она ушла вверх по склону, на другую сторону холма, навсегда.

Если говорят «может быть, да», «может быть, нет», это всегда означает «нет». Ни утром, ни днем Лукас не вышел, а сразу после обеда во двор зарулил пропахший навозом и слезами фургон. Отца рядом не было, ждать никто не стал.

Какие-то чужие люди потянули Пранаса на веревке через двор, и он успел только заметить, что пастушок Игнас играет на крыльце в тетрис и никак, вообще никак, на него не смотрит. До этого казалось, что все случится нескоро, но уж когда случится, то будет время попрощаться и с отцом, и с Игнасом, и с коровами. А теперь получалось, что все происходит стремительно, так что и вздохнуть нельзя, успевай копыта переставлять.

Их хутор был самый дальний от города, поэтому сначала он ехал один, у окна, глядя на незнакомые луга. Но потом машина стала останавливаться, в нее вталкивали новых, совсем незнакомых бычков, и через два часа уже невозможно было стоять на ногах: со всех боков подпирали, бодались и в результате — оттеснили от окна.

Видимо, отцы предупредили не всех: кто-то понимал, что происходит, только сейчас. Кроме бычков в кузове оказалась пара совсем молодых телочек и несколько взрослых коров. Из вежливости Пранас даже попытался уступить одной черной корове с белым пятном свое место у окна, но со всех сторон так напирали, что даже сдвинуться не получилось. Самые молодые бычки истошно закричали, стали звать маму, но это уже не имело никакого смысла, потому что машина уехала далеко и двигалась без остановок на скорости по большому шоссе.

Пранас вдруг понял, что их будут забивать всех вместе и испугался того, что никто потом не найдет именно его тело, а значит, не факт, что именно из его мяса сделают котлетки, которые должны помочь выздороветь лучшему другу Лукасу. Неужели отец не знал об этом? Страшно было слышать крики, но еще страшнее — быстро приехать.

Приехали быстро. И опять все было не так, как он представлял себе. Неба над головой не оказалось, машина въехала прямо в цех, их вытолкали из кузова и погнали по длинному коридору.

Впереди уже слышались страшные коровьи голоса, названия которых он не знал, потому что ни разу в жизни не слышал: не крики, не вопли и даже не стоны. В общем, это были страшные голоса без определенного названия. Телята и бычки позади него продолжали звать маму, а взрослые коровы, как могли, их поддерживали.

Вдруг телочка, стоявшая впереди, отшатнулась и больно ударила Пранаса копытом в лоб, потому что ее тоже ударила та самая черная корова с белым пятном. Она выла, не желая идти вперед. Двое людей стали колоть ее острыми штыками, так что она, сама того не желая, продвинулась дальше. Пранас услышал звук падающего и скатывающегося куда-то тела. Следующей в очереди была телочка.

— Мама, — сказала она и обернулась назад. Ей тоже, видимо, ни с кем не дали проститься, а Пранас был последним, кто годился для прощания. Он не стал отводить взгляд, потому что хоть сердце такого выдержать и не могло, но беречь сердце уже тоже было ни к чему. Телочку погнали штыками вперед, и ее тихая, изысканная женская растерянность уступила место страшному крику, которому не было названия. Она исчезла, и Пранас сам сделал шаг, потому что не хотел, чтобы его кололи. И еще он решил попрощаться с теми, кого любил: пусть даже так, в одиночку.

— Прощайте, — прошептал он и стал быстро произносить про себя: Отец, Мечисловас, Лукас, Жалмар… Договорить не получилось. Откуда-то сверху свесился даже не человек, с лицом и глазами, а просто рука — и приставила к его лбу что-то вроде пистолета. Больно не было.

Очнулся Пранас от невыносимой боли: ему перерезали сухожилия на ногах. Попытался рвануться, но тело не слушалось, словно окаменело. Он чувствовал только то место, где его резали. Залитый кровью пол поплыл перед глазами, и Пранас понял, что висит вниз головой.

«Жалмарге, прощай», — подумал он. В этот момент человек вставил в отверстие в его лбу толстый провод, и Пранас умер.

Он отлетал к потолку медленно, поначалу не понимая, кто здесь кто и где тут он сам. Интуиция ничего не подсказывала, но вдруг человек подошел к нему, перерезал горло, и Пранас понял, что это именно ему перерезали горло.

Кровь хлынула рекой и влилась в общую реку крови на полу. Другой человек взял цепную пилу и, подойдя к подвешенной вверх ногами черной корове с белым пятном, стал пилить ее пополам. Из коровы вывалились кишки, легкие и большой, уже почти настоящий теленок, ну разве что немного поменьше тех, что рождались на хуторе. После этого человек распилил ту телочку, которая смотрела Пранасу в глаза, а после — самого Пранаса. Внутренности вывалились, их сразу унесли, а распиленное тело поехало куда-то в другой цех, туда, где было темно. Пранас кинулся вслед, но был уже чересчур высоко, у самого потолка, и никак не получилось опуститься ниже.