Послания
вернуться

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич
Шрифт:

«На окраине тысячелетия…»

На окраине тысячелетия,в век дешёвки, всё тот же завет —что участвовать в кордебалете иклоунаде на старости лет!Оттого ни купцом мне, ни пайщикомне бывать – улыбаясь сквозь сон,коротать свои дни шифровальщиком,долгим плакальщиком и скупцом.И с нетрезвою музой, затурканнойпобирушкою, боже ты мой,сошлифовывать влажною шкуркоюзаусеницы речи родной…

«…я там был; перед сном, погружаясь в сладкий…»

…я там был; перед сном, погружаясь в сладкийбелоглазый сумрак, чувствовал руку чью-тона своей руке, и душа моя без оглядкиуносилась ввысь, на минуту, на две минуты —я там был; но в отличие от Мохаммадаили Данта – ягод другого поля, —не запомнил ни парадиза, ни даже ада,только рваный свет и нелёгкое чувство воли.А потом шестикрылая испарялась сила,умирала речь, запутавшись в гласных кратких,и мерещились вещи вроде холста и мыла,вроде ржи и льна, перегноя, дубовой кадкис дождевой водой. Пахнет розой, грозою. Чудо.Помнишь, как отдалённый гром, надрываясь, глохнет,словно силится выжить? Сказал бы тебе, откудамы идём и куда – но боюсь, что язык отсохнет.

«Стояло утро – день седьмой. Дремали юноша и дева…»

Стояло утро – день седьмой. Дремали юноша и дева,и не казались им тюрьмой сады просторного Эдема.Воздушный океан кипел – а между Тигром и Евфратомцвёл папоротник, зяблик пел, и был бутоном каждый атом,и в тёмных водах бытия была волна – гласят скрижали, —гепард, ягнёнок и змея на берегу одном лежали.Времён распавшаяся связь! Закрыть глаза в неясной рани,и снова, маясь и двоясь, как бы на стереоэкране —летит фазан, бежит олень, коровы рыжие пасутся,и вдохновенье – только тень бессмертия и безрассудства…Играй же, марево зари, и в тёмных ветках, плод кровавый,гори – так было – не хитри, не мудрствуй,ангел мой лукавый,стоящий соляным столпом спиною к солнцу молодому,где огнь струится из руин благословенного Содома.

«О знал бы я, оболтус юный, что классик прав, что дело дрянь…»

О знал бы я, оболтус юный, что классик прав, что дело дрянь,что страсть Камен с враждой Фортуны – одно и то же,что и впрямьдо оторопи, до икоты доводят, до большой бедылитературные заботы и вдохновенные труды!И всё ж, став записным пиитом, я по-иному подхожук старинным истинам избитым, поскольку ясно и ежу —пусть твой блокнот в слезах обильных, в следахпростительных обид —но если выключат рубильник и чёрный вестник вострубит,в глухую канут пустоту шофёр, скупец, меняла, странники ты, высоких муз избранник, с монеткой медною во рту —вот равноправие, оно, как пуля или нож под ребра,не конституцией дано, а неким промыслом недобрым —а может быть, и добрым – тот, кто при пиковом интересеостался, вскоре отойдёт от детской гордости и спеси,уроки временных времён уча на собственном примере, —и медленно приходит он к неуловимой третьей вере,вращаясь в радужных мирах, где лунный свет над головою,и плачет, превращаясь в прах, как всё живое, всё живое.

«Аукнешься – и возвратится звук с небесных круч…»

Аукнешься – и возвратится звук с небесных круч,где в облаках янтарныхсвет заключён, как звездчатый паук. Червонный вечер.В маленьких пекарняхлопатой вынимают из печи насущный хлеб, и слышенголос вышний —ты оскорблён? смирись и промолчи, не искушаямирозданья лишнейслезой – ты знаешь, высохнет слеза, умолкнет океан,костёр остынет,и обглодает дикая коза куст Моисея в утренней пустыне.Бреду, и с демоном стоглавым говорю от рынка рыбного,где смерть сама могла быглядеть в глаза мерлану и угрю, и голубомукаменному крабу, —и сходится стальной, стеклянный лес к соборной площади,и нищие брезгливосчитают выручку, и скуден бледный блеск витрини запах слизи от залива —так город пуст, что страшно. Замер лист опавший,даже голубь-птицалетит вполсилы, смирно смотрит вниз и собственногоимени стыдится.И всё-таки дела мои табак. Когда б я был художникомбеспалыми кисть сжимал в прокуренных зубах – изобразил бы ночь,с тупым оскаломбомжей продрогших, запашком травы и вермутаиз ледяного чрева.Я крикнул бы ему: иду на вы! Губя себя, как яблочная Ева,в стальном, стеклянном, каменном раю, – которым правитвещий или сущий, —у молчаливой бездны на краю уединясь с гадюкою поющей.Что скажешь в оправданье, книгочей? Где твой ручей,весь в пасторальных ивах,источник неразборчивых речей и вдохновенийпротиворечивых?Головоломка брошена – никак не сходятся словесныеобломки.Мы говорим на разных языках – ты, умница, и я,пловец неловкий.И чудится – пора прикрыть тетрадь, – шуршат листы,так высохнуть легко в них! —и никому уже не доверять ни дней обветренных,ни судорог любовных.

«В день праздника, в провинции, светло…»

В день праздника, в провинции, светлои ветрено. Оконное стеклопочти невидимо, мороженщица Клаваколдует над своей тележкой на углуКоммунистической и Ленина. Газетыв руках помолодевших ветерановалеют заголовками. С трибунысвисает, как в стихах у Мандельштама,руководитель местного масштаба,нисколько не похожий на дракона —и даже не в шинели, а в цивильномплаще, румынского, должно быть, производства,отечески махает демонстрантамширокою ладонью. Хорошо!А на столбах динамики поют.То «Широка страна моя», то «Взвейтеськострами, ночи синие». Закрытунивермаг, и книжный магазинзакрыт, а накануне там давалистиральный порошок и Конан-Дойлябез записи. Ну что, мой друг Кибиров,не стану я с тобою состязаться,мешая сантименты с честным гневомпо адресу безбожного режима.Он кончился, а вместе с ним и праздникнеправедный… но привкус беленыв крови моей остался, вероятно,на веки вечные. Вот так Шильонский узник,позвякивая ржавеющим обрывкомцепи на голени, помедлил, оглянулсяи о тюрьме вздохнул, так Лотова жена,так мой отец перебирал медалисвои и ордена, а я высокомерносмотрел, не понимая, что за толк вмедяшках этих с профилем усатым…Вот почему я древним афинянамзавидую, что времени не знали,страшились ветра перемен, судилипо сизым внутренностям птиц небесныхо будущем и даже Персефонумогли умаслить жирной, дымной жертвой…

«Задыхаясь в земле непроветренной…»

Задыхаясь в земле непроветренной,одичал я, оглох и охрип,проиграв свой огонь геометрии,будто Эшер, рисующий рыб —чёрно-злых, в перепончатом инее,крепких карликов с костью во рту,уходящих надтреснутой линиейв перекрученную высоту,где в пространстве сквозит полустёртоеизмерение бездн и высот —необъятное, или четвёртое,или жалкое – Бог разберёт…Стиснут хваткою узкого конусаи угла без особых примет,я учил космографию с голоса,я забыл этот смертный предмет —но исполнено алой, текучею,между войлоком и синевойтихо бьётся от случая к случаюсредоточие ночи живой —так оплыл низкий, глиняный дом его! —и в бездомном просторе кривомкрылья мира – жука насекомого —отливают чугунным огнём.

СНЯЩАЯСЯ ПОД УТРО

«Ещё глоток. Покуда допоздна…»

Ещё глоток. Покуда допозднаисходишь злостью, завистью и ленью,и неба судорожная кривизнамолчит, не обещая искупленья —сложу бумаги, подойду к окнуподвальному, куда сдувает с кровельобломки веток, выгляну, вздохну,мой рот кривой с землёй осенней вровень.Там подчинён ночного ветра свистнеузнаваемой, неистощимой силе.Как уверял мой друг-позитивист,куда как страшно двигаться к могиле.Я трепет сердца вырвал и унял.Я превращал энергию страданьяв сентябрьский оклик, я соединялостроугольные детали мирозданьязаподлицо, так плотник строит доми гробовщик – продолговатый ящик.Но что же мне произнести с трудомв своих последних, самых настоящих?