Послания
вернуться

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич
Шрифт:

ПЕЛЕВИНУ

На юге дождь, а на востокежара. Там ночью сеют хнуи коноплю. Дурак жестокий,над книжкой славною вздохну,свет погашу и до утра несумею вспомнить, где и какиграло слово – блик на гранистакана, ветер в облаках.Но то, что скрыто под обложкой,подозревал любой поэт:есть в снах гармонии немножко,а смерти, вероятно, нет.Восходит солнце на востоке,нирвану чистую трубя.Я повторяю про себяничьи, ничьи, должно быть, строки —ещё мы бросим чушь молоть,ещё напьёмся небом чистым,где дарит музыку Господьблудницам и кокаинистам.

«Я не любитель собственных творений…»

Я не любитель собственных творений,да и чужих, по чести говоря.Не изумляйся, приземлённый гений,когда нерукотворная заряокалиной и пламенем играети Фаэтон, среди небесных ямлавируя, сгорая, озаряетдо смертных мук неведомое нам!Любовь да страх стучатся в дверь – гони ихна всесожженье, в бронзовый огонь,в окно, чтоб горло жгла космогония,агония, межзвездный алкоголь.Ещё неутолённой перстью дышитперо твоё, струится яд и мёдиз узких уст – но предок не услышит,потомок удивлённый не поймёт.Как ты, сорвавшись с лестницы отвесной,он всё тебе заведомо простил,когда повис над колокольной безднойс зияющими крохами светил.

«Это он, повторю, это он, не я…»

Это он, повторю, это он, не я,близорук и пристален был от века,рьяно тщась в библиотеке бытия,словно тот аргентинский библиотекарь,обнаружить истину, из числатех, что спят в земле, и рудничной соли,и любовной влаге. Она была.И сияла, тая. Не оттого лимногоженец, князь света, любитель небесныхиногда хитрец, иногда сквалыга,да и сам сочинитель книг, он всю жизнь хотелнаписать совершенно другую книгу —где неровная падает ниц волна,лазуритовый ветер кричит по-русскии песок взмывает с живого дна,где слепые напуганные моллюскираскрывают створки, страшась понять,что там, в мире, роза? озеро? розга? —и глухой покорностью Богу льстят,напрягая влажный зачаток мозга.Вслед за ними, мил-человек, тверди:уступило чернильному голубое,лишь пустая раковина в грудибудто гонит блудную кровь прибоя.…Он ветшает медленно, не ропща,машинально подняв воротник плаща,под часами ветром промозглым дышит.Под часами круглыми, под крестом,достоверно зная: заветный томне прочтёт никто. Да и не напишет.

НА ПОЛЯХ

Век золотой – пастушки, пастухи,мадонна Литта, «Троица», «Метель»и «Братья Карамазовы». Конечно,его и не было, и всё-таки мы детииных времён, раздробленных, разъятых,и сами мы растеряны, и я —не исключение. И рад бы сочинитьдобротный том понятной, честной прозыбез вывертов, ан руки коротки…Вот замысел: соединить в одномромане или повести фрагментыиз жизни, ну, допустим, сто отрывковиз «Коммерсанта-Дейли», из «Уставамотострелковых войск», из «Комсомолки»десятилетней давности, из «Русскойэротики», из ругани журнальной, из«Тибетской книги мёртвых» или телепрограммы «Мир науки», где недавнополнеющая дама средних летс улыбкой поясняла, почемубессмертье невозможно: клетки, дескать,умеют лишь полсотни раз делиться,а дальше – умирают.Эта книгане худо б отразила fin de si`ecle,с его записками по электронной почте,междугородными звонками и молчаньемпо телефону, яростным закатомнад молчаливою Невой, безумным нищимс потёртой кепочкой, с расстроенной гармоньюв подземном переходе.Иногдамне кажется, что я – зажился, что лина белом свете.А всё-таки Набоков оценил быидею эту, и не он один.Я тоже полагаю жизнь изнанкойвеликолепного ковра, которыйдвуногому без перьев в этом миреувидеть не дано,а может, не дано и после смерти.Но вдруг и вправду вся её тщета,(немытая посуда, рюмка водкина шатком столике – винты бы подкрутить,да руки не доходят – и сиреньзасохшая в пластмассовой бутылке)каким-то дивным промыслом единымохвачена?

«…погоди. Зачем ты себя калечишь…»

…погоди. Зачем ты себя калечишь,не к иллюминатору самолётаприжимаясь, а к воздуху, бисер мечешьперед чёрт-те кем. Если в жизни что-тои существенно, то совсем не то, чтоот рожденья выдано, а иное,плач ночной, сигнал электронной почты,безотчётный, слабый, как всё земное.Где то волк завыл, где-то лев прославилдольний мир, захлебнувшийся в аквавите,где-то рыжий лодочник цепь ослабил,отвязал, шестом оттолкнулся, вытерлоб платком. И веслом ударяя грубымводу мёртвую – ту, что не стоит трогать, —ускользает вдаль и идёт на убыльнелюбимый раб – за вином, должно быть, —ни беды не зная, ни приговора.Лёгкий прах сливается с тяжким взмахом,и в котёл притихшая Терпсихорадобавляет перец, корицу, сахар.Исчезает лодка за поворотом.Зелье пробует муза, вдыхая жирныйдым костра, не зная ещё, чего тамне хватает – ладана или смирны.

«На том конце земли, где снятся сны…»

На том конце земли, где снятся сныстеклянные, сереют валуныи можжевельник в изморози синей —кто надвигается, кто медлит вдалеке?Неужто осень? На её платкеалеет роза и сверкает иней.Жизнь хороша, особенно к концу,писал старик, и по его лицубежали слёзы, смешанные с потом.Он вытер их. Младенец за стенойзаснул, затих. Чай в кружке расписнойдавно остыл. И снова шорох – кто тамрасправил суматошные крыла?А мышь летучая. Такие, брат, дела.Спит ночь-прядилыцица, спит музыка-ткачиха,мне моря хочется, а суждена – река,течёт себе, тепла, неглубока,и мы с тобой, возлюбленная, тихоплывём во времени, и что нам князь Гвидон,который выбил дно и вышел вонна трезвый брег из бочки винной…Как мне увериться, что жизнь – не сон, не стон,но вещь протяжная, как колокольный звоннад среднерусскою равниной?

«Снящаяся под утро склоняется из окна…»

Снящаяся под утро склоняется из окнанад пустым Садовым кольцом. Это всё. Спасеньянет и не надо. Коронованный странник видит: онасловно воздух осени, словно свет воскресенья,но какого? Попробуем так: листваначинает желтеть. Палашевский рынок,как в немом кино. Деловитая татарвапокупает конину, беззвучно торгуясь. Приблудный инокпод усмешки мальчишек плетётся поВспольному. Вот и чугунный забор. Воскресни —электричка, пропахшая потом, стоит в депо,готовая затянуть керосиновую, мыльную песню,чтобы так: недотрога, ромашка, настурция, львиный зевпо дороге к кладбищу. Земляника, да и малина, впрочем,безнадёжно сошла. Пахнет опятами. Плюшевый левна плече у Ксении. Слушай, зачем мы точимэтот нож? Чтобы стал острее. А ножницы? Чтобы стричьводу чёрную в пороховом ручье, чтобы филинвещий, словно кукушка, темнолетящий сычблагословил нас, бедных, круглоглаз и бессилен.В коммунальном ночном коридоре дубовый ларь,где укрыты утка, яйцо, иголка. Земля остыла,и двумя этажами ниже молчит Агарь,осторожно гладя плечо задремавшего Исмаила.

«Ну куда сегодня пойти с тобою?..»

Ну куда сегодня пойти с тобою?Ветерок сентябрьский осушит слёзы.Пробегает облачком над Москвоюакварельный вздох итальянской прозы,и не верит город слезам, каналья,и твердит себе: «не учи ученых»,и глядит то с гневом, а то с печалью изноры, оскалясь, что твой волчонок.Проплывём дворами, за разговором,обрывая сердце на полуслове,и навряд ли вспомним про римский форум,где земля в разливах невинной крови,и забудем кубок с цыганским ядом —кто же ищет чести в своей отчизне.Ты вздохнёшь «Венеция». Только я тамне бывал – ну разве что в прошлой жизни,брюхом кверху лёжа, «какая лажа! —повторял весь день, – чтоб вам пусто было!»а под утро, когда засыпала стража,подлезал под крышу тюрьмы Пьомбиноразбирать свинцовую черепицу.Даже зверю хочется выть на воле.«Много спишь». – «А некуда торопиться». —«Поглядел в окно, почитал бы, что ли».Ах, как город сжался под львиной лапой,до чего обильно усеян битымхрусталём и мрамором. Пахнет граппойизо всех щелей. За небесным ситомхляби сонные. Лодка по Малой Броннойчуть скользит. Вода подошла к порогу.Утомлённый долгою обороной,я впадаю в детство. И слава Богу.