— Пощадите его, Ольга Петровна, — вступился за друга усмехающийся Оленин. — Ручаюсь, у Владимира были веские основания даже для столь странного и эксцентричного поступка.

— Экс-цент-рич-но-го… Вот именно, — эхом откликнулся из-за его спины Оболенский, посчитавший разумным воздвигнуть между собою и своею рассерженной невестой надежную преграду в лице верного товарища. — Погодите, скоро вы убедитесь, что я был прав. Или не прав, — прибавил он, но уже гораздо тише, так что этих последних слов уже никто не смог бы расслышать.

— Друзья, мы совсем позабыли о Татьяне Дмитриевне, — меж тем напомнил всем Оленин. И все ошеломленно переглянулись: лишь теперь трое молодых людей вспомнили о своей подруге, оставленной ими, по сути, под домашним арестом.

— Именно поэтому, дорогая, я бы желал, чтобы мы отправились в путь как можно скорее, — проникновенным тоном заключил Орлов, заботливо и внимательно глядя на Татьяну. — Ваши друзья показались мне в высшей степени странными, они даже моего товарища Оленина сбили с пути и задурили ему голову совершеннейшей чепухою.

— Я не понимаю вас, сударь, — ответила Татьяна. — И мне не нравится, что вы так дурно отзываетесь о моих друзьях. Это дорогие мне люди — и Ольга, и Владимир, и…

— Видите ли, сударыня, — задумчиво произнес Орлов. Он прошелся по комнате и остановился у окна. — Ни в коем случае не хочу читать вам нравоучения, ибо сам их не терплю в свой адрес. Но в жизни каждой девушки, мне кажется, однажды приходит минута, когда не следует жить советами родителей или, упаси Боже, подруг. Так вы жили прежде, и что в итоге? Вы счастливы? Ваша жизнь наполнена глубоким смыслом? Вы можете назвать так прозябание в этой… этой глуши? Вдали от света, образованных людей, женских мод, наконец!

Нельзя же заживо хоронить себя в провинции, поймите. Я открою для вас свет! Вы будете приняты в лучших дома столицы. Будете блистать на балах и светских приемах. Вы станете подлинной царицей высшего общества!!

Он был удивительно, безумно красив в эту минуту, этот граф Орлов. Глаза его сверкали, ноздри раздувались, как у жеребца, возбужденного предстоящею битвой; весь его облик напоминал античного римского императора, всемогущего, привыкшего повелевать и отправлять на жизнь или смерть одним лишь царственным мановением руки.

Девушка невольно залюбовалась им. А граф смотрел на нее так страстно, точно желал проникнуть в ее душу, раскрыть все ее тайны и сомнения. А потом подарить ей совсем другой мир, другую жизнь, иную судьбу, сверкающую и лучезарную.

Видно было, однако, что графу поистине были безразличны и подруга его невесты, и ее друзья, и все ее прошлое с настоящим. Для него существовало только их будущее, и он желал приблизить его не медля, не колеблясь и не испытывая при этом никаких колебаний.

— Вы должны немедленно ехать со мною, Татьяна, друг сердечный! — воскликнул Орлов. — Оставьте колебания, отрешитесь от сомнений — нас ждет впереди одно лишь счастье и… и… благоденствие.

Последнее слово тоже было сказано с каким-то особенным нажимом, но девушка не придала тому никакого значения. Она лишь глубоко вздохнула, точно намереваясь кинуться в омут, и… не сделала этого шага. Лишь молитвенно сложила на груди руки и умоляюще смотрела на распаленного графа.

— Каков же будет ваш ответ, Татьяна Дмитриевна? — глухо молвил граф.

— Позвольте мне все же подумать. И посоветоваться с подругою. Поверьте, это сейчас — единственный близкий для меня человек, — тихо ответила Татьяна. — Довольно с меня уже поспешных и необдуманных шагов.

— А я? Разве моя любовь — не достаточное доказательство моих искренних чувств к вам? — покачал головою Орлов. — Моей преданности, заботы, внимания?

— Да, все это так, так… Но я прошу, я умоляю вас, граф — расстройте завтрашнюю дуэль! — взмолилась Татьяна. — Это ведь просто какое-то наваждение… И Владимир, и этот… молодой человек…

— Я вижу, вам симпатичен Оленин? — жестко усмехнулся Орлов. — Между тем вы не знаете, что этот молодой человек впрямую способствовал нашей с вами встрече.

— Как это? — недоумевающее переспросила Татьяна.

— Когда-нибудь я расскажу вам о его истинной роли в нашем… счастье, — пообещал граф.

Девушка вздрогнула: в его последнем слове ей на сей раз уже явственно послышалась злая усмешка.

— Позвольте мне сейчас побыть одной, — попросила она, чувствуя, что силы оставляют ее.

Граф с минуту молча глядел на нее, в то время как на его лице беспрестанно сменяли друг друга настроения и страсти. После чего он с достоинством поклонился девушке, отчеканил: «Как вам будет угодно, сударыня!» — и резко вышел, плотно притворив за собою дверь.