Только сейчас Маша заметила, как жарко в маленькой церкви. Так жарко, что она ощущала нервной и недовольной кожей пористое полотно папиной полосатой рубашки…

Не Катя-Кылына вдруг утратила веселое спокойствие и захрипела фанатично, захлебываясь своим огромным счастьем:

— Сколькие до меня пытались разгадать эту загадку! И моя бабка, и прапрабабка, и прапрапра… «Страшный обряд или обряд, который невозможно свершить»! Слепую и слепца — легко. Но убить Киевицу, означало — себя. Хитро, не правда ли? Как, если ни одна из нас не в силах даже войти в эту церковь?! И какой в том смысл, если, будучи мертвой, ты не сможешь воспользоваться обретенной властью? Но оказалось, ничего невозможного нет! И смерти — нет! — сверкнула страстными глазами она. — Вот в чем ответ. Уроборос! Мой конец — это мое начало! Истинная гордыня — в смирении. Ибо в природе ничто не умирает — лишь перетекает одно в другое… И сегодня, в ночь на Ивана Купалу, Огненный Змей восстанет из земли вновь. И этот Город вновь будет принадлежать ему, как тысячи лет назад! Он вернет себе землю, которую отнял у него мой треклятый прадед! Ею будем править мы: он и я, его невеста!

— Я не поняла, кто восстанет? — нервно скривилась Даша в сторону Машиного уха.

— Никто! — несказанно обрадовалась та, обнаружив явную логическую нестыковку в патетичном не Катином монологе. — Ничего не будет! — возопила она с торжеством. — Третьей жертвы нет! Здесь — нет! Мы воскресили ее!

— Ах, какие мы маленькие деточки, — зло засюсюкала не бывшая Катериной. — Мы все еще верим в Санта-Клауса и Деда Мороза? Зачем крестьяне приносили жертву водяному? — вывернула она шею к Землепотрясной Даше.

— Чтобы он дал им рыбу, — автоматом выдала Чуб купальскую науку.

— И он давал им, верно? — сузила глаза женщина. — Потому что рыба приплывала есть мертвечину! В природе нет чудес, и все — все чудо, и все ее чудеса безжалостны и гениальны в своей жестокости! Каждая жизнь питается предыдущей смертью! Но дело не в смерти, дело в плоти и крови… Он идет на кровь. Просто потеряв столько крови, никто не останется жив. Даже Киевица. И воскресить ее будет некому, потому что нельзя воскресить себя саму.

— Можно, если Киевиц трое, — упрямо возразила Маша.

— Это ничего не изменит! — внезапно рассердилась не Катя-Кылына, будто в этом невинном числительном таилось страшное зло. — Ничего! Слышите, он просыпается!!!

— Кто? — встрепенулась Даша, и впрямь услышав вдруг необъяснимый вибрирующий гул крови в морской раковине, принимаемый обычно за шум прибоя. Только сейчас этой прислоненной к уху раковиной стало темное нутро средневековой церкви.

Церковь гудела.

— Что это?

— Скоро ты узнаешь это сама! — засияла не Катя. — Ждать осталось недолго. Он идет! Теперь уже никто не сможет помешать мне!

— Кто идет? — Даша с тревогой посмотрела в полукруг апсиды над иконостасом на другую, безжалостно «обезглавленную» Богоматерь с отсеченной кистью левой руки. На «отрезанные» ноги неизвестного ей святого слева…

И подумала с нахлынувшей неуютной тоской, что это неправильно! Церковь должна быть церковью — целой! Не церковь дрогнула.

— А вот и сможет! — вздрогнув от страха, Маша с хриплым отрицающим криком бросилась к узорным металлическим ступеням у входа — туда, где лежал сброшенный ею спасительный груз.

— Что происходит?! — заорала Даша.

У стен церкви начался озноб.

Не Катя застыла, взирая на Машу, не мигая, словно решая в уме какую-то головокружительную по сложности математическую задачу.

— Меч, хозяйка, у нее меч! — визжа, вскочила с четверенек чертова «скамейка» и заскакала по церкви, точно ее окатили кипятком.

— Меч… — повторила за ним не Катя, не сводя мрачного, пронизывающего взгляда с Ковалевой, замершей на ступенях между горящими в огне скрежещущими головами грешников и нарисованным по правую руку от нее коричневым, перепончатокрылым, костлявым чертом, тянущемся когтистой лапой к грозящему ему пальцем праведнику.

— Меч Добрыни… Им он убил Змея!

— Да кто такой этот Змей? — досадливо вскрикнула Чуб, чувствуя, что глохнет от густеющего гула.

— Змей — это Змей!

— В смысле?!

— В прямом!

— С тремя головами?

Не церковь вздрогнула всеми стенами.

Архангел Михаил страстно заплакал, отлетевшими от его лица кусками краски. Даша ойкнула.

— С пятью! Поверь мне! Вот кого замуровали здесь! Залили бетоном! Поставили церковь!

Не понимая, зачем она делает это — от одной насущной необходимости срочно сделать хоть что-то, Маша высвободила оружие из ножен и, держа рукоятку двумя руками, рывком установила меч вертикально, зная, что не в силах его удержать и тот вот-вот завалится носом в пол.

— Так что, дракон вылезет из-под пола? — запаниковала Даша. — Сейчас?

— Ты слышишь их, Папа?! — с внезапной радостью закричала не Катя, кажется, разгадав свой загадочный ребус. — И верно плачешь, видя, что твои защитники — жалкие слепцы! Даром что их трое! Но нет, одна из них была достойна стать Киевицей. И она стала ею, не так ли? Ведь она стала мной!!! Он идет ко мне! Его сила безмерна!

Гул нарастал. Заложил уши.

Маша, насупившись, шагнула к не Кате, чудом удерживая балансирующее в руках лезвие.