Ее зубы заело.

Маша инстинктивно отпрянула и остолбенела, а вслед за ней остолбенела и Катя.

Дым сменился красным огнем, огонь жарко обнял белую церковь и, запалив кроны соседних деревьев, в секунду достиг пяти зеленых куполов и полетел в небо длинными и остроконечными, стремительными стрелами пламени. А в дверном проеме появилась сотканная из пожара женская фигура и медленно двинулась к ним.

— Что же вы стоите, почему не убиваете его? — засмеялась Кылына.

— Убить огонь? — всхлипнула Маша. — Как? — Ее спина уперлась в каменную стену.

Женщина с лицом огненного врубелевского Демона шла к ним. Ее стопы поджигали траву…

— К выходу! Прорвемся! — грубо ткнула Чуб Катю в спину. И вонзившись в Машин рукав, потащила ее за собой, — та упрямо волочила за собой меч Добрыни, оказавшийся совершенно бездарным.

Кылына смеялась.

Безудержно.

Бесконечно.

И словно подгоняемый ее смехом, огонь рванул в небо с новой силой и поджег его.

Неба не стало.

Огромный шатер пламени натянулся над ними, как плещущиеся, полощущиеся паруса. Сразу стало нестерпимо жарко, но пот, в миг облепивший их тела, был липко-холодным от страха.

— Вот метла… Да брось ты эту железяку!

— Нет!

Кылына отвернулась от них, широко распахнув пламенные объятия огню.

— Войди в меня, супруг мой! — громогласно простонала она. — Стань мной, и я стану тобой! Силе не нужно тела, как не нужно тела буре! Пожару! Землетрясению… Земля, которую отняли у тебя, сегодня снова станет твоей!

И огонь услышал ее!

Он вздрогнул и бросился к ней, захлестнув собой, — тонкая фигура слилась с исполинским пламенем, пламя взлетело бесконечным столбом, равнодушно оставив обглоданную почерневшую церковь и обугленные деревья. Из больничных корпусов выбегали испуганные люди. Кирилловская гора заорала вдруг одним оглушительным страхом…

Троица застыла за забором — Маша с бесконечным вопросом внутри, Катя, очнувшаяся из небытия в черно-красном аду, и Даша, уже вцепившаяся в драгоценную и подтвердившую свою жизненную важность метлу, — не в силах оторвать взгляд от горящего небосвода, завораживающе страшного, пугающего и прекрасного.

И у них на глазах бесформенное и кажущееся бескрайним, золото-черное клубящееся пламя обрело края и форму. Два титанических крыла. Длинный сияющий хвост. И пять исполинских змеящихся голов…

Огонь-дракон взмахнул гигантскими крыльями и полетел на юго-восток.

— Боже! Я дезодорант забыла! — взвыла Чуб.

И Катя с Машей по-бараньи уставились на нее, пытаясь поверить в реальность этой нелогичной реплики и еще более нелогичного отчаяния в круглых Дашиных глазах.

— С тирлич-травой! — лопнула Даша, глядя на их вытянувшиеся лица. — Все! Мы не взлетим! Он уйдет!

— Дура! — бесстрастно выругалась Ковалева. — Мыло на той же траве. Ты ж им…

— Мылась! Ура! — заорала сиреной Землепотрясная. — Все на метлу! Катя на заднее седло! Маша на раму передо мной! Упустим!

— Не упустим, — с мукой сказала Маша. — Я знаю, куда он полетел. На Старокиевскую гору.

Они летели по горячему воздушному следу, и даже на вышине в двести метров было жарко, словно в трубах гигантской топки. И изгибающийся бесчисленными холмами Киев под ними казался лишь бесконечным извилистым лазом Змея под землей, сохранившимся в ландшафте вечного Города со времен пришедшего сюда Кия.

— Черт… Черт… Черт… — бессмысленно чертыхалась сзади Катя. И ее уносимые ветром слова мнились Маше далекими, как обрывки забытого сна.

— Не черти, счастья не будет! — огрызнулась Чуб, не поворачивая головы. — Вон она!

Но не было им больше счастья.

И не было больше Старокиевской горы. Гора пылала. Гора превратилась в громадный столб огня, поглотивший здание серокаменного музея истории Украины, и трехсотпятидесятилетнюю липу, посаженную Петром Могилой, и фундамент первой православной церкви, построенной князем-крестителем. Выли столпившиеся на площади пожарные машины, сбежавшиеся сюда всем испуганным табуном из пожарной части на перекрестке Владимирской и Большой Житомирской. Горели обезумевшие окна дома № 34 и дома № 30… Люди выбрасывали из окон вещи. Люди бежали вниз по Андреевскому спуску. Люди толпились у красных машин, пытаясь помочь и мешая очумевшим пожарным.

Даша уверенно спикировала прямо на купол Андреевской церкви, одетый в изумрудно-золотой царский венец. И Маша трусливо умостила свою попу в углубление под царственной маковкой и судорожно вцепилась в золотое крыло лепнины, мысленно уже падая вниз и теряя сознание от свистящего страха. Купол был покатый, и подобное приземление можно было здраво объяснить лишь намерением предложить им покончить с собой, разом и без дополнительных мучений.

— Зачем ты села сюда? — озвучила ее мысли Катя, присаживаясь рядом.