Шрифт:
«Боже, зачем я говорю ему это?»
— Его видно отшюда?! — в голосе псевдочерта прозвучал священный восторг. — Шудьба на нашей штолоне! На нашей штолоне! Плошу ваш, — сжимая пергаментный лист, волосатый вежливо согнулся в сторону балкона. — Шделайте милошть. Плотяните к нему луку, хошяйка!
Катя зачем-то послушалась.
Она покорно подняла руку, протягивая пальцы к серебристому трехэтажному дому. Отсюда он выглядел таким маленьким и несущественным, что, казалось, его действительно можно взять одной рукой.
— Пледштавьте шебе, — спешно затрещал черный ей в ухо, — что это ваша вещь! Вещь, котолую вы мошете вшять, пелештавить ш мешта на мешто, шломать, выблошить, подалить. Это тлудно…
Но он ошибался, это было совсем не трудно, и Катя вдруг с удовольствием ощутила каждый мускул своей руки, силу и судьбоносную значимость каждого из десяти пальцев! Она уже не думала о нелепости происходящего, невольно подпав под власть головокружительного счастья, того самого, ради которого жила, — ощущения, что власть дрожит в ее руках и она способна переломить чужую судьбу, ситуацию, саму жизнь одним движением пальцев.
— Плеклашно, моя Яшная пани! — восхищенно выдохнул черномазый. — А тепель повтоляйте ша мной: «Влаштью моей луки…»
— Властью моей руки…
— И именем Отча моего…
— И именем Отца моего…
— Я велшу то…
— Я вершу то…
— Что мне надо!
Катя бездумно вторила ему гулким эхом, в то время как ее разум и чувства парили где-то высоко и сердце билось восторженно и тревожно, словно она стояла сейчас на самой высокой точке мироздания, с гордостью взирая на покоренный мир вокруг.
— Тепель шошмите кулак. Лешко. Шильно! — услыхала она повелительный крик и с силой сжала пальцы.
Дом рухнул.
Катя открыла рот.
Она не слышала ни шума, ни криков прохожих. И его падение впечатлило ее не больше, чем смерть пустого спичечного коробка, расплющенного у нее на глазах под чьим-то случайным каблуком.
Внутри было только спокойное, отстраненное удивление и… облегчение, близкое к состоянию невесомости.
— Никого не убило? — отчужденно спросила она.
— О, нет, пять утла, шлишком лано, — ответил Черт («Черт возьми, именно Черт!») — То ли дело, когда лухнул чентлальный почтамт….
— Центральный почтамт? И его тоже?! Но кто? — поразилась Катя.
Черт скромно потупил взгляд:
— Ошмелюшь долошить. Ешли тепель моя Яшная пани хочет убить мадам Диношавлиху, в книге Влашти ешть лечепт победного шелья.
Катя медленно улыбнулась, сладко закрыла глаза и упала в кресло.
Она не помнила, когда последний раз чувствовала себя такой блаженно-счастливой.
Наверное, никогда!
Десять лет Екатерина Дображанская была артисткой цирка, которая, напряженно расставив руки, пытается удержать на кончиках пальцев колышущуюся пирамиду из десятков шаров — доходы, реклама, налоги, связи, собственную репутацию и престиж. И вот сейчас, блаженно откинувшись на спинку и заложив ладони за голову, она умиротворенно смотрела, как ее невидимые шары посыпались на пол, закатываясь под шкафы и диваны, — ненужные, мелочные, глупые.
Ибо на свете существовала власть могущественнее денег и связей.
И эта власть — та самая, за которую семьдесят лет назад Гитлер отдал бы треть своей страны, — принадлежала ей!
— Пошвольте дать вам шовет, — напомнил о себе Черт. — Ешли вы шелаете доштигнуть иштинной влашти, не шообщайте вашим подлугам, что выбол уше шделан. Не подавайте виду, будьте любешны ш ними. И улучив момент, шабелите книгу шебе. Они не долшны польшоватьчя ею, иначе…
— Ясно. Закрыли тему.
Катя самодовольно потянулась и, оторвавшись от кресла, подошла к своим любимым пастушьим часам, рекламирующим 5.15 утра.
— Они еще спят, — ухмыльнулась она. — С ними ж не случится ничего плохого? — прихотливо заявила Катя, глядя на своего черного раба. — Я не желаю, чтобы с Машей…
— О, шовелшенно ничего плохого! — поспешно заверил ее персональный Черт. — Ешли не шчитать того, что они плоиглают.
Катя кивнула и любовно погладила высокую прическу пастушки-маркизы.
— Нет, вы обязаны пообещать мне!!! — заорала она вдруг, корча страшные, истерические гримасы.
И обернулась.
Ее комната исчезла…