— Да ведь он совсем кроха был, — улыбнулась Стеша, не вполне поверив доктору. — Не может он еще говорить…

— Ангелы всё могут, — возражал Пастухов.

Степанида как будто успокоилась. Больше она не спрашивала ни о чем и сомкнула веки, словно готовясь ко сну.

Доктор считал большой удачей, что вездесущий Розенгейм ни разу за день не заглянул в лазарет. Однако священник, приходивший причащать Стешу, наверняка о чем-то догадался. Не зря он рыскал взглядом по койкам, будто искал кого-то. Елену он недавно исповедовал и Стешку знал хорошо, были ему известны и сроки их заключения. Поп явно заинтересовался, куда подевалась дворяночка, которой вот-вот рожать. Один вопрос завтра утром начальнику тюрьмы, и начнется катавасия! От грустных мыслей Пастухова отвлекли странные звуки. Это Стеша, не открывая глаз, напевала колыбельную. Потом она заговорила тихим, ласковым голосом:

— Скоро будем вместе, мальчик мой, рыбка моя ненаглядная! Ну не плачь, не надо, ведь я уже иду к тебе. Слышишь, мама близко… Не удержит меня теперь никто, ничего мне тут не жаль оставить… Иду, иду…

По щекам ее покатились слезы, на губах засветилась улыбка. Женщина дышала учащенно, со зловещим свистом, вылетавшим из груди, как из флейты. Внезапно эта музыка стихла. Пастухов медленно перекрестился.

Чуть свет, как он и предполагал, в лазарет прибежал Розенгейм в сопровождении священника. Они застали доктора рядом с койкой, на которой лежала, окоченело вытянувшись, Стешка Грачева, известная проститутка. Руки умершей были скрещены на груди. Доктор поправлял горевшую в изголовье тонкую свечку.

— Что это значит?! — заорал не своим голосом начальник тюрьмы.

— В лазарете покойница, Леонтий Генрихович, — спокойно отвечал Пастухов, — готовьте гроб.

— Я спрашиваю, что это значит?! Почему Грачева здесь? Она должна была вчера освободиться…

— Она и освободилась, — грустно улыбнулся Пантелеймон Сидорович.

— Ты издеваешься надо мной, старый осел?! — Розенгейм схватил доктора за лацканы сюртука и легко поднял со стула. — В Сибирь захотел?! Думаешь, я не понял, кого ты выпустил вместо Грачевой? Под суд пойдешь как соучастник побега!

Пастухов резким движением высвободился из рук Розенгейма, и его старенький сюртук затрещал по швам, словно протестуя против насилия.

— Огласка этого дела не в ваших интересах, — с достоинством сказал он. — Карьере тотчас придет конец. Ведь вам еще придется доказывать, что вы ничего об этом не знали!

— Подвел ты меня под монастырь, старый хрыч! — в отчаянии застонал начальник тюрьмы.

— Напротив, все складывается не так уж плохо, — успокаивал его доктор. — Главное, не поднимайте шума! Похороните эту несчастную девушку как Елену Мещерскую, и вы избежите очень многих неприятностей. Побег же останется нашей тайной, о которой никто никогда не узнает.

— Что ты мне предлагаешь, преступный ты человек? — возмутился Розенгейм. Впрочем, он уже не кричал. Уверенный тон Пастухова подействовал на него магическим образом. Кроткий доктор неожиданно приобрел над ним власть, тем большую, что сам он не мог придумать, как выпутаться из этой скандальной ситуации.

— Советник по особым делам Челноков будет вам вечно обязан, — лукаво перечислял выгоды старик, — ведь делу все-таки дали ход, как он ни препятствовал тому. Теперь же оно естественным образом закрыто. Молодой граф Шувалов, бывший жених Мещерской, перестанет докучать вам визитами. Князь Белозерский, дядя «умершей», будет на седьмом небе от счастья и также оставит вас в покое…

— А что мне делать со следователем, с этим Савельевым? — вспомнил о грубом полицмейстере начальник тюрьмы. — Он-то не так легко поверит этой басне…

— Бросьте! — махнул рукой Пастухов. — Женщина умерла в тюрьме от родов, только-то!

— Он будет носом землю рыть, — вздохнул Розенгейм, — еще, пожалуй, заставит раскопать могилу.

— Ну, тогда пошлите его ко мне, — загадочно улыбнулся доктор, — я с ним как-нибудь разберусь.

Леонтий Генрихович уже понял своим цепким, изворотливым умом, что Пастухов знает об этом деле куда больше, чем кто-либо еще. Он и прежде подозревал, что графиня была очень откровенна со стариком и доверила ему все свои тайны.

— Что же вы намерены предпринять? — спросил молчавший до сих пор священник.

Начальник тюрьмы растер лицо ладонями и с ненавистью взглянул на труп.

— Хороните Грачеву, — он кивнул на Стешу, — как Мещерскую. Что поделать, если тут таких дел нагородили. Важные лица замешаны… Если узнается хоть край правды — полетят наши головы! Я вам, батюшка, советую обо всем этом молчать.

Священник, понимающе мигнув маленькими заплывшими глазками, двинулся к двери. Розенгейм же, подойдя вплотную к доктору, прошипел:

— А вас, Пантелеймон Сидорович, я прошу нынче же подать прошение об уходе на пенсию по состоянию здоровья… Полагаю, вы легко изобретете себе болезнь, если уж научились оживлять мертвецов! А мне тут чудотворцы не нужны!

Когда за ним закрылась дверь, старик тяжело вздохнул, поправляя простыню на покойнице. Гроза, как и обещала Стеша, прошла стороной, но никакой радости он по этому поводу не испытывал.

Из-за родов Елены все в доме пошло вверх дном. Девочки, хотя и клевали носами, не ложились, ожидая развязки. Пользуясь отсутствием Зинаиды, они расхаживали по дому, рассказывая друг дружке страшные истории о вампирах, разбойниках и привидениях. Время от времени посылали на разведку Машу, но та, возвращаясь, всякий раз качала головой: «Пока еще нет…»